Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза, стр. 14
«Оставьте меня в покое, вы меня слышите?!»
Три – уже мало.
Утро.
Невероятное недосыпание. Ненависть.
Надвигающийся психоз.
Нейролептик неотвратим.
«Неотвратим?» – послышался голос.
Ночь.
Что я могу сказать?
Три таблетки феназепама.
Этого не хватит, чтобы уснуть.
Еще одну кладу под язык.
Уже кое-что.
Неделю не спал. Или уже больше недели.
Какой сейчас день? Месяц? Год? Вспоминаю не сразу.
А вот и долгожданный сон. Это же он? Правда?!
Много ли надо для счастья. Сделать запись в блокнот и уснуть.
День за днем, с утра до ночи меня словно током прошибает, я вдруг чувствую, ощущаю своим телом странность и как бы ошибочность существования человеческого сознания… Когда угаснет последняя мысль последнего из нас, сколько бы времени на это ни потребовалось, мир, вероятно, перестанет существовать. Возможно, только на некоторое время. И это так болезненно, так болезненно, читатель… Ну почувствуй же наконец! Иначе зачем ты вообще здесь?!
Первый совет, полученный мной от коллеги на первой неделе моей первой работы, звучал так: «Никогда не говори “я не знаю”, говори “я уточню”». В разговорах о литературе используются иные формулировки, но суть от этого не меняется.
Мне неинтересны люди, имеющие «свое мнение» по всякому поводу. Мне неинтересны люди, не умеющие сказать «этого я не знаю».
Боюсь каждого шороха, каждого звука с улицы. Пишу это как бы шепотом, чтобы не привлекать к себе внимания. Весь сжался в комочек, спрятал лицо в блокнот. Не верю, что может быть иначе. Какая мудрость тут может помочь? Кладу под язык две таблетки. Блистер прячу под подушку. Моя прелесть…
Эпатаж в литературе – это так же несмело, как и отсутствие какой-либо остроты, две стороны, но монета одна и та же. Попытка спрятаться у всех на виду… «Покажи себя! – требует читатель внутри меня. – Ты столько столетий прятался, ты отравил наши реки, осквернил могилы, заасфальтировал наши тайные тропы. И теперь только редкие травинки пробиваются сквозь трещины на этом старом и страшном шоссе».
У нас в Оссиании много насильников, еще больше изнасилованных. Они находят друг друга и всячески друг другу подыгрывают. Если же человек говорит: «Вы как хотите, а в отношении себя я насилия не допущу», его называют ненормальным. Насильник искренне удивляется, он не понимает, в чем, собственно говоря, проблема, ведь он не привык получать отказ, он считает насилие в отношении другого человека своим естественным правом, а ранее изнасилованные едко замечают, что это и не насилие вовсе, ведь они сами во всем виноваты, наказаны справедливо и просто стали умнее, чего и тебе желают. Да и вообще, давно пора расслабиться и получить удовольствие, а не шуметь из-за пустяков.
Никак не оставят в покое природу. Все им надо в соответствии с природой, в соответствии с животным началом. Но! Жить на деревьях они отказываются, природу всячески губят.
Я наблюдал множество изнасилованных людей, которые, разочаровавшись в добром отношении друг к другу, сами становились насильниками. За считаные месяцы человек менялся до неузнаваемости. И все-таки, заглядывая им в глаза, я видел связанную и спрятанную в подвале сознания жертву.
Выбор между «привет» и «здравствуйте» может привлечь проходящий мимо психоз.
Один говорит: «Этот покончил с собой из-за женщины», другой говорит: «Тот покончил с собой из-за финансовых трудностей». Но разве этот или тот хотя бы сам знал, хотя бы смутно представлял, из-за чего он кончает с собой? Когда действительно знаешь – кончать с собой как-то неумно. Надо достаточно долго знать, чтобы знать и притом все-таки покончить.
Я сторонюсь людей, с показной нетерпимостью ругающих себя за пустяковые промахи. К другим они, если позволяет случай, столь же нетерпимы.
Наше общество настолько извращено навязчивой идеей всезнания и безошибочности, что человек, открыто и без самоуничижения признающий свою ошибку, принимается здесь за наглеца. «Нет, вы видели?! Вы видели?..»
Он протягивает руку, чтобы поздороваться, но внезапно отдергивает ее и нервно бормочет: «Виделись же…» Страх, что вместо руки тебе подадут пренебрежительное «виделись же», заставляет подать эту фразу самому себе раньше, чем это сделает другой. Они ежедневно отравляют друг другу жизнь, даже не отдавая себе в этом отчета. Разве стали бы они травить друг друга, если бы понимали, что делают?
К слову «конформизм» в оссианском языке мало кто относится с должным вниманием и серьезностью. Виной тому, конечно же, конформизм.
Называть узко мыслящего человека глупцом бесполезно, он слишком узко мыслит, чтобы это понять. Но если ситуация вынуждает как-нибудь да назвать, то лучше назвать его человеком узко мыслящим, ведь тогда есть шанс, что вечером, перед самым сном, он вдруг призадумается.
Иной стыдливый муж побаивается выражений вроде «поиск себя» и потому вынужден скрывать свою стыдливость за напускной ироничностью. Иногда, когда потребность в поиске себя преодолевает внутреннее сопротивление, он вдруг находит новое название, чтобы уберечься от нападок себе подобных, чтобы уберечься от чувства стыда. Новое название – вот верный признак того, кто навряд ли пойдет по намеченному пути дальше околицы.
Стоит добавить, что подобная карета довольно скоро превращается в тыкву. Готовы вы продолжать без кареты? Готовы принять тыкву такой, какая она есть?
От ненависти к человеку спасает глубокое и устоявшееся понимание, что ты в действительности не знаешь, что чувствует другой человек и почему он поступает так или иначе. Ненависть вызывает иллюзия знания.
– Отчего оссианцы такие злобные, сеньор?
– Бедность и невежество тому виной, друг мой Санчо.
Санчо слезает с осла, подходит к прохожему оссианцу и задает ему тот же вопрос. Оссианец отвечает:
– Вон тот оссианец мне что-то должен, только не помню что. И он против меня что-то замышляет, вот только не знаю что. Возможно, он хочет толкнуть меня в спину в трамвае или же подло и злоумышленно наступить мне на ногу. Все оссианцы замышляют что-то друг против друга, и все друг другу что-то должны. Как тут не озлобиться? Идиот ты этакий! Ты что, чурка, что ли?
– Не хотел бы я быть оссианцем, сеньор, – сказал Санчо, взбираясь на осла.
– Оссианцам нет дела до себя и нет на себя времени, оссианцы народ высокоморальный. За мораль они легко могут и жизнь отдать, но, как правило, вместо этого предпочитают забирать жизнь чужую, – ответил рыцарь.
Чтобы писать о внешнем, достаточно иметь информацию об этом внешнем, интерес к нему и свой ум. Чтобы писать о внутреннем, нужно иметь еще и смелость, ведь в таком случае, когда толпа начинает плеваться, она плюет не только на твой ум, но и тебе в душу.
Вчера по указанию врача я увеличил дозу антидепрессанта. Раздражительность – прямое следствие. Это мы уже проходили. Первую неделю лучше ни с кем не разговаривать. Социальная маска спрячет за собой гнев, разрывающий меня изнутри.
Дерьмо! Социальная маска… И термин-то уже как осточертел. И слово «термин» мне надоело. Во рту полно слюны, какая гадость! Просто гадость. Ради чего люди живут? Смехотворно. Кузнечики, ты да я.