Психиатрическая власть. Kурс лекций, прочитанный в Kоллеж де Франс в 1973/74 учебном году, стр. 7

Вот тот самый текст Пинеля, который имел хождение во Франции и познакомил с этой историей французов:

«Один монарх [Георг III, король Англии. – М. Ф.] впадает в манию, и, дабы способствовать его скорейшему и как можно более стойкому излечению, руководящему им лицу [обратите внимание на эти слова: речь идет о лечащем враче. – M. Ф.] доверяют принять все меры предосторожности без каких-либо ограничений. Весь аппарат королевской власти остается в стороне, и душевнобольной, отлученный от своей семьи и ближайшего окружения, удаляется в изолированный дворец и помещается в одиночную палату, пол и стены которой с целью обезопасить его от членовредительства устланы матрасами. Руководящий лечением объявляет ему, что он более не является королем и должен отныне выказывать смирение и покорность. Двум его прежним пажам исполинского сложения поручается удовлетворять его потребности и оказывать всю обусловленную его состоянием помощь, но вместе с тем и внушать ему, что он полностью от них зависит и должен отныне им подчиняться. Храня рядом с больным спокойное молчание, пажи всякий раз, когда это необходимо, демонстрируют свое превосходство над ним. Однажды, находясь в состоянии исступленного бреда, больной очень сурово принимает своего старого врача, явившегося к нему с визитом, пачкая того отбросами и нечистотами. Один из пажей тут же, не произнося ни слова, входит в камеру, связывает безумца, дошедшего до омерзительного убожества, поясом, с силой швыряет его на матрас, раздевает, моет губкой его тело, меняет одежду, свысока осматривает его, после чего возвращается на свой пост. Подобные уроки, регулярно повторявшиеся на протяжении нескольких месяцев и дополненные другими лечебными мерами, привели к стойкому и необратимому выздоровлению».

Я вкратце проанализирую элементы этой сцены. Прежде всего, в тексте Пинеля, как мне кажется, есть нечто очень важное, что его автор позаимствовал у Уиллиса, который был личным врачом Георга III. Первое, по-моему, что здесь бросается в глаза, – это церемония, церемония низложения, своего рода коронация наоборот, в связи с которой недвусмысленно говорится, что короля нужно привести в полное подчинение. Вы помните эти слова: «…весь аппарат королевской власти остается в стороне», – и врач, являющийся в некотором роде оператором этого низложения, этой десакрализации, прямо объявляет королю о том, что «он более не король».

Таким образом, перед нами декрет о низложении: короля лишают власти. Мне даже кажется, что эти «матрасы», которые его окружают и выполняют [столь значительную] роль и во всей системе декораций, и в финальной сцене, в самом деле важны. Матрас – это еще и то, что изолирует короля от окружающего мира, мешает ему как слышать и видеть что-либо за пределами своей палаты, так и передавать туда свои распоряжения; иначе говоря, посредством матрасов все ключевые функции монархии оказываются в прямом смысле слова заключены в скобки. Вместо скипетра, короны, меча, которые должны были демонстрировать и внушать всем, кто только их видит, идею абсолютного могущества короля, правящего своим королевством, – вместо этих знаков теперь есть одни «матрасы», которые его блокируют и сводят там, где он находится, к тому, что он есть, к его телу.

Итак, низложение, ниспровержение короля. Не похоже, однако, чтобы это было низложение того же типа, как, например, в шекспировских трагедиях: здесь перед нами не Ричард III, которому грозит своей мощью другой властитель, и не король Лир, лишенный власти и скитающийся по свету в одиночестве, нищете и безумии. Безумие короля [Георга III], в отличие от безумия короля Лира, которое заставляло того скитаться по свету, напротив изолирует его в определенном месте и, главное, подчиняет власти, не являющейся властью другого короля; оно подчиняет короля власти совершенно иного типа, нежели монарший суверенитет, и даже, как мне кажется, полностью, почленно, ей противоположной. Это анонимная, безымянная власть, власть без лица, распределенная между различными людьми; это власть, выражающаяся, что особенно важно, в неумолимости некоторого предписания, которое даже не формулируется, ведь ничего, в сущности, не говорится, и в тексте Пинеля прямо сказано, что все исполнители власти молчат. Безмолвное предписание – вот что в некотором смысле занимает место, оставшееся пустым с низложением короля.

Следовательно, речь идет не о свержении одной суверенной власти другой суверенной властью, а о переходе от суверенной власти, обезглавленной безумием, которое овладело головой короля, и лишенной короны путем своеобразной церемонии, призванной объявить королю, что он более не является властителем, к власти иного типа. Место этой обезглавленной и лишенной короны власти занимает власть анонимная, множественная, тусклая, бесцветная, которую я буду называть властью дисциплины. Власть-суверенитет сменяется властью-дисциплиной, чье действие заключается вовсе не в утверждении власти отдельного человека, не в концентрации власти в зримом и имеющем имя индивиде, а, наоборот, в действии на него самого, на тело и личность низложенного короля, который должен быть приведен этой новой властью к «смирению и покорности».

Если власть-суверенитет выражается главным образом в символах экстраординарной силы обладающего ею индивида, то дисциплинарная власть скромна и разделена между многими; это власть, функционирующая посредством сети и обретающая видимость исключительно в смирении и покорности тех, на кого она безмолвно действует. В этом-то, на мой взгляд, и заключается суть описанной сцены: в столкновении и сочленении власти-суверенитета и дисциплинарной власти, в подчинении себе второй властью первой.

Кто же исполнители этой дисциплинарной власти? Как вы видите, врач, тот, кто всё это организует, тот, кто является в известной степени узловым элементом, ядром дисциплинарной системы, сам, как ни удивительно, даже не появляется: Уиллиса всегда нет. И когда уже под конец возникает сцена с врачом, речь идет именно о старом враче короля, а не об Уиллисе. Кто же тогда исполнители власти? Это, как сказано у Пинеля, два королевских пажа исполинской стати.

И здесь, как мне кажется, нужно ненадолго остановиться, так как эти пажи играют во всей описываемой сцене очень важную роль. В качестве гипотезы, возможно ошибочной, скажу, что это отношение пажей-исполинов и безумного, раздетого короля нужно сравнить с некоторыми иконографическими типами. Пластическая выразительность этой истории отчасти связана, на мой взгляд, именно с тем, что в ней есть элементы <.. [17]> традиционной иконографии изображений королей. А короли и их слуги традиционно изображались согласно двум типам.

Первый тип – это король-воин, в доспехе, с оружием, король, зримо демонстрирующий свое всесилие, если угодно – король-геркулес, возле которого, ниже которого располагаются попираемые этим подавляющим могуществом персонажи, чья роль состоит в выражении покорности, слабости, поражения, рабства, иногда – красоты. Такова, если угодно, первая оппозиция, обнаруживаемая в иконографии королевской власти.

А вот второй иконографический тип, тоже подразумевающий игру оппозиций, но другого рода. На сей раз это не король-исполин, а король человеческой стати, в отличие от первого лишенный всех видимых и однозначных признаков физической силы и облеченный лишь символами своей власти. Это король в горностаевой мантии, со скипетром, державой, рядом с которым или опять-таки ниже – зримое представление той силы, которой он располагает: солдаты, пажи, слуги, представляющие силу, но такого рода силу, которой король распоряжается безмолвно, через эти символические элементы власти – скипетр, мантию, корону и т. д. По-моему, в основном именно так изображалось отношение короля к слугам – всегда через оппозицию и в виде одной из двух этих оппозиций.

В нашем случае в этой сцене, которую приводит, основываясь на Уиллисе, Пинель, мы находим те же самые элементы, но – смещенными и трансформированными. Вот грубая сила короля, который превратился в человекоподобное животное и оказался в положении покорных и скованных рабов из первой приведенной мной иконографической версии, а вот рядом с ним – сдержанная, дисциплинированная, спокойная сила слуг. В этой оппозиции одичавшего короля и слуг, зримо представляющих силу, но силу дисциплинированную, заключена, по-моему, завязь перехода от постепенно исчезающей власти-суверенитета к дисциплинарной власти, которая постепенно складывается и находит в этих молчаливых, мускулистых, статных, одновременно послушных и всемогущих пажах само, как мне кажется, свое лицо.