Пустая ловушка, стр. 96

Нэнси прополоскала губку. Внезапно — она еще стояла у раковины — к горлу подкатил ком, и защипало глаза. Она прислонилась к раковине и зажмурилась. «Никогда не буду пить, — пообещала девушка самой себе. — Никогда, ни за что не буду пить. Никогда в жизни. Ни разу. Никогда». Слезы просачивались из-под зажмуренных век и тяжелыми каплями повисали на ресницах. В ее душе не было злости или отвращения. Их давно вытеснили терпение и забота. Папа сказал, что это болезнь. Если думать об этом как о болезни, становится легче. Теперь весь их дом напоминал лечебницу — здесь было так же тоскливо и тихо.

Клара сидела в полумраке и слушала хор. В нем сплетались тысячи мужских и женских голосов. Они пели что-то религиозное — не гимн, а один из строгих хоралов Баха. Она никогда еще не слышала хора так отчетливо. Обычно его голоса всякий раз относил какой-то неведомый ветер, стихающий, когда над хором воспаряло сопрано или пели басы. Клара слышала их уже давно, их не заглушал даже телевизор. Только когда он работал на полную громкость, музыка слегка заглушала тысячеголосый хор. Но она знала, что он поет даже тогда, когда она его не слышит, потому что стоит только телевизору умолкнуть, как голоса снова раздаются здесь, заполняя комнату, заглушая голос диктора.

Ей казалось необъяснимым, что, кроме нее, никто не слышит этого пения. Однако она была достаточно хитра, чтобы не задавать вопросов, потому что тогда ей придется вернуться в То Самое Место. Иногда пение даже радовало ее, но в большинстве случаев пугало. Они никогда не начинали раньше полудня и сначала звучали еле слышно, как шепот, доносившийся до нее отдельными фрагментами. Но потом ветер менялся, и голоса начинали звучать яснее. К вечеру они набирали силу и громко возносили хвалу Господу.

Клара сидела и слушала их, прихлебывая тепловатый напиток.

Вчера после обеда кто-то принес почту для Чарльза. Она лежала на кухонном столе. Клара зашла туда, чтобы налить себе выпить. И заглянула в письма, просто так, из любопытства. То, что лежало сверху, было без марки. Оно было адресовано Чарльзу лично, как там было написано.

Вернувшись в гостиную, Клара начала размышлять о том, кто и зачем сделал эту пометку. И постепенно пришла к убеждению, что ей необходимо что-то сделать с хором и снова вернуться в То Самое Место. Туда, где ее ждут иголки, рвота и все эти ужасы.

Она распечатала письмо. Ей было трудно читать. Она понимала, что означает каждое слово в отдельности, но никак не могла сложить их в одно целое. Клара читала и перечитывала письмо и, наконец, поняла часть того, что в нем было написано. Тогда она спрятала письмо и ничего не сказала Чарльзу. Ей удалось запомнить только часть. Но зато она помнила ее вполне отчетливо.

Клара встала с дивана и подошла к книжной полке. Взяла оттуда Библию в красивом узорчатом переплете, которую ей подарили в день шестнадцатилетия. Вместе с ней вернулась на диван. Если Чарльз войдет, пусть подумает, что она читает Библию. Книга раскрылась в том месте, где между страницами лежало письмо. Она вынула его из конверта. Повернув бумагу к окну, смогла различить отдельные слова. В нем говорилось о людях, о которых она никогда не слышала, о вещах, которых она не понимала. Но Клара знала, что это очень важное письмо.

Спрятав его в книгу и вернув Библию на полку, она обнаружила, что может вспомнить только часть. «Мой дорогой, мне было бы легче, если бы я смогла возненавидеть ее за то, что она так прочно поймала тебя в ловушку. Но я не могу ее ненавидеть, хотя она и стоит на пути нашей любви. Мне жаль всех нас, но, возможно, ее мне жаль больше, чем нас с тобой. Из всех нас она одна лишена любви. А наша любовь делает нас с тобой неуязвимыми. Бедная Клара».

«Это я, — подумала она. — я и есть та самая бедная Клара. Об этом и поет хор. Это то, что я должна понять. Поэтому я должна слушать. Чтобы понять, о чем эта музыка. Вот зачем они позвали меня — давным-давно, когда я только пришла в этот дом. Бедная Клара».

Хор пел. Неожиданно она заметила, что в комнате стало совсем темно, а ее стакан давно опустел. Клара встала, включила лампу, прошаркала на кухню и налила себе еще, следя за тем, чтобы бутылка крепко держалась в руке.

«Глория! — пели голоса. — Глория-а-а! Глори-я-а-а-а!» Высокие сопрано напряженно звенели, чистые и высокие звуки вырывались из напряженно пульсирующих гортаней.

«Взгляд с Небес», — подхватывали мужские голоса.

«К тебе обращен мой взор», — включались контральто, теноры и альты.

«Клара!» — пели они все вместе, в полном диапазоне, во всю силу голосовых связок, пока не смолкли окончательно.

Глава 7

В четверг, 28 июня, в половине пятого, в крайнем коттедже «Кабины пилота» на койке Марка Броуди сидела Сильвия Дровек. Она была в светло-голубых трусиках и лифчике, ее темные волосы спутались, а над бровями и покрытой пушком верхней губой выступили бисеринки пота. Сильвия сидела и смотрела на Марка, который нервно, безостановочно расхаживал взад-вперед по тесной комнатенке. Он был раздет по пояс, и всякий раз, когда ударял кулаком по ладони, на жилистой спине напрягались мускулы.

— Я все время твержу тебе одно и то же, — сказала она.

Он остановился и посмотрел на нее:

— Будешь твердить и дальше, коли я спрашиваю. Поняла?

— Конечно, Марк. Я не сержусь. Честно.

Он снова заметался по комнате.

— Не думал, что он так быстро клюнет. И так плотно увязнет. Ты уверена, что он не морочит тебе голову?

— Не думаю.

— Завтра, когда вы встретитесь, тебе нужно будет убедиться в этом как следует.

— Хорошо, Марк.

— Я уже говорил, что он может строить собственные планы. Не позволяй ему своевольничать. Он должен делать то, что я ему скажу. Вернее, то, что ты ему скажешь. Старик получает свой чек двадцатого числа каждого месяца. Верно? И сразу бежит с ним в банк. Поэтому мы можем рассчитывать на то, что двадцать третьего, в понедельник, Чип поедет к нему. Утром. Устрой так, чтобы ты смогла позвонить этому оборванцу. Пусть он бегом бежит в банк. У него будет достаточно времени, чтобы там к нему привыкли.

Марк перестал расхаживать по комнате и уставился на нее:

—До того как настанет подходящий момент, я подыщу место, где он подберет тебя после того, как заполучит денежки. Ему может прийти в голову забавная идея насчет того, чтобы сбежать с ними. Скажи ему, что, если он не объявится, нам будет достаточно одного звонка, чтобы намекнуть копам, кто это сделал. Я подберу какое-нибудь надежное, тихое местечко. Там мы с тобой его и подождем.

— Ты же не собираешься... сделать с ним что-нибудь плохое?

Он с отвращением смерил ее взглядом:

— Да, я собираюсь сделать с ним кое-что неприятное, детка. Ты должна позаботиться о том, чтобы он подпустил меня поближе и я смог бы треснуть его по башке. Я собираюсь связать его и оставить в машине. Мы же вернемся в Уолтербург на твоей машине, а потом сядем в самолет и улетим вместе с деньгами. А для этого заранее соберем вещи и все подготовим. У меня будут билеты. А ты оставишь своему муженьку записочку, в которой сообщишь, что решила сбежать вместе с этим оборванцем. К тому времени, когда его обнаружат, мы уже пересечем южную границу. Так что завтра вечером скажешь ему, что подумаешь о том, где он тебя подберет. Пусть считает, что вы поедете на его машине, а свою ты оставишь в таком месте, где она не будет бросаться в глаза.

— Хорошо, Марк, — нерешительно согласилась Сильвия.

Он сел рядом с ней, отметив, что она инстинктивно отпрянула. Это было ему приятно. Он почти с нежностью взял ее за руку и приглушенно произнес:

— Ты что-то выглядишь нерадостной, малышка. Мне хочется, чтобы ты верила в то, что все получится. Все будет хорошо. И уж совсем мне не хотелось бы, чтобы ты выкинула какой-нибудь сюрприз. Знаешь, что тогда с тобой будет?

— Я сделаю все, как ты скажешь, Марк.

— Вот что я сделаю с тобой, малышка. — Он слегка пристукнул кулаком по ее носу. — Не имеет значения, как далеко ты сможешь убежать и как долго будешь от меня скрываться. Я все равно тебя найду, а тогда сплющу твой хорошенький маленький носик. — Он ухмыльнулся и похлопал ее по подбородку. — И кстати, позаботься о дополнительном наборе зубов.