Пустая ловушка, стр. 47

— Мне кажется, я понял.

— Знаешь, Ллойдито, когда-то я вычитала в одной книге умную мысль. Повторить слово в слово я не могу, поэтому скажу по-своему. Для мужчины очень важно умереть на ногах, потому что если он живет на коленях, то он не мужчина. Знаешь, Ллойдито, во мне течет две крови...

— Как это?

— Да, две крови. Испанская и ацтекская. Я хоть и не сильно грамотная, но историю немножко знаю. Мои предки испанцы были настоящими воинами, они приплыли на больших деревянных кораблях и сражались здесь с тысячами индейцев. И они захватили эту землю. Мои другие предки — индейцы — были смелы и жестоки, у них была развитая цивилизация, но они не умели воевать. Теперь понимаешь, Ллойдито, какие две крови смешались во мне? Во мне и в моем народе. Эти две крови помогут нам обрести свободу. Настоящую свободу, какую когда-то обрел и твой народ. Да, мы ведем войну, в которой и с той и с другой стороны сражаются люди отважные и достойные. Я говорю не о лидерах, не о вожаках, а о простых людях... Ладно, ты пока подумай, а я пойду потанцую и принесу тебе еще выпить. Хорошо?

Ллойд наблюдал, как она, кружа подолом юбки и разметавшимися косами, танцевала с широкоплечим Роберто. Скинув сандалии, она в такт гитаре Росарио лихо выстукивала по полу босыми ногами причудливый ритм фламенко, а собравшиеся в кружок зрители хлопали в ладоши и звонко прищелкивали пальцами.

Ллойд задумался. Две крови... От испанской лишь слабый след — в овале скуластого лица, в изогнутых дугах бровей... Кожа — цвета однопенсовой монетки, не новенькой, свежеотчеканенной, а старой, побывавшей во многих руках, поблекшей до оттенка настоящего золота. Две крови... Как тесно они перемешались за эти столетия — мексиканские пески легко впитали в себя кипящую гордыней другую кровь. На этой земле всегда обитал суровый, гордый дух, не знающий пощады, зловещая угрюмость и почти мистическое поклонение смерти. Это здесь ели сахарные черепа и маршировали с духовыми оркестрами на похоронах детей, это здесь во время праздничной рождественской службы взрывали петарды прямо под церковными сводами, это здесь простой пекарь из Монтеррея, впервые выйдя на арену к быку, безо всякого опыта, выдержки или грации мог в конечном счете добиться своей цели и собрать на Пласа Мехико пятидесятипятитысячную толпу, во всеуслышание заявив, что готов позволить своему первому в жизни быку поднять его на рога.

Несмотря на хмель, Ллойд ощущал ясность мысли. Он понимал, что никогда в жизни не смог бы так тесно сблизиться с этими людьми, завоевать их доверие, понять, чем они живут и дышат. Для этого ему пришлось научиться говорить на их языке, хотя бы даже плохо и неуклюже. Для этого ему нужно было оказаться здесь, израненному и беспомощному, и лежать много недель, вместе со здоровьем обретая понимание. Он знал, что своим выздоровлением обязан им. Эти люди умели лечить раны и с древних времен сохранили почти мистическую способность нутром чуять смерть. Теперь они знали, ради чего он выжил. Они знали, что для него это вопрос чести. Это они могли понять. Им была известна тайна взаимосвязи души и тела. Они знали, почему погиб прославленный тореадор, тысячу раз чудом уклонявшийся от смерти и все же нашедший ее на острие бычьих рогов. Поверженный в пыль, охваченный страхом и почти сверхъестественным ужасом, он, глядя на свое истекающее кровью тело, сказал: «Я умираю!..» И действительно умер от раны, вовсе не сверхъестественной, а вполне реальной.

Это они, эти люди, стояли на рассвете на вершинах пирамид и протягивали навстречу восходящему солнцу вырезанное обсидиановым ножом сердце врага, еще живое и теплое, еще бьющееся на ладони жреца. Но и те, другие предки тоже умели умирать — связанные, они гибли в огне, не ведая страха и не издав ни единого крика.

Ллойд смотрел на этих людей, и его собственная кровь казалась ему прозрачной водицей, чувства — вялыми потугами бледной, невзрачной души, злость — жалкой, мелочной досадой, любовь — просто сахарной ватой, и все его жизненные силы и соки — жидкой овеянной кашей-размазней.

Наконец он, утомленный праздником, уснул, отвернувшись лицом к стене. Он мирно спал, а рядом царило веселье — пение и пляски и бесконечные разговоры, не утихавшие до самого рассвета.

Вскоре он уже мог прогуливаться по окрестностям, подходил к другим хижинам. Всего их было восемь, не считая хозяйственных построек. Теперь ему стало легче запоминать имена людей, разбираться в запутанных семейных отношениях. Никто из местных жителей, похоже, не хотел вспоминать о страшной ночи. Все говорили только о чудесном избавлении, каждый на свой лад приукрашивая рассказ и сгущая краски. До сих пор Ллойд считал Армандо и Кончу наиболее везучими, ему казалось, они понесли меньше потерь, чем остальные. Однако позже он узнал, что у Армандо была другая семья. Его жена, взрослые сыновья с женами и детьми — все нашли свою смерть в ту памятную ночь. Конча тоже потеряла мужа и малыша, зато сумела спасти двух старших мальчиков и по пути в долину родила Фелипе.

Потрясенный этим открытием, Ллойд полюбопытствовал у Росарио, как Армандо и Конча умудрились здесь пожениться. Росарио нашел этот вопрос забавным и объяснил, что все произошло благодаря Роберто. Роберто, единственный из мужчин обученный грамоте, прочел вслух отрывок из Библии, показавшийся ему наиболее подобающим ситуации, и провозгласил Армандо и Кончу мужем и женой. Ллойд не сразу сообразил, в чем комичность ситуации, и долго слушал объяснения Росарио. Выяснилось, что Конча жила с первым мужем вне брака и что в Пинал-Бланко почти не было пар, оформивших отношения законным образом. Этому способствовали определенные сложности — священник наведывался в деревушку всего раз в неделю по воскресеньям, проводил только одну службу и всегда очень спешил. Конечно, желающие могли поехать в Симапан, но автобусы туда ходили редко, к тому же услуги тамошнего священника ценились дорого. Сумма в девяносто песо была не по карману большинству пар, поэтому часто бывало так, что, когда мужчина и женщина обзаводились деньгами, а стало быть, и возможностью узаконить свои отношения, у них уже были дети и общее хозяйство. К тому же и сами они, и окружающие давно привыкли к подобному укладу и не считали необходимым суетиться по такому ничтожному поводу. Росарио также прибавил, что такие порядки бытуют во многих мексиканских провинциях.

Ллойд начал выходить на прогулку каждый день, всякий раз увеличивая расстояние. Одежда его давно превратилась в лохмотья, и теперь он одевался как местный житель.

Временами ему казалось, что он никогда не станет таким, как прежде, и тогда его одолевало уныние. Наступил холодный, промозглый декабрь, как оказалось, полный важных для Ллойда событий.

Глава 4

Все жители долины, несмотря даже на весьма низкую температуру, любили купаться в прозрачной и чистой воде водопада. И зимою и летом от ледяного потока захватывало дух. Поначалу Ллойд приходил сюда с Армандо, который сам вызвался присматривать за своим еще не окрепшим гостем. Всего лишь тонкая соломенная перегородка скрывала купающегося от глаз тех, кто терпеливо ждал в сторонке своей очереди, зато никак не могла оградить его от любопытных глаз женщин, обычно стиравших белье ниже по ручью.

Когда Ллойд впервые ступил под ледяной поток, его буквально сбило с ног. Армандо вытащил его, продрогшего и отплевывающегося, из небольшой каменной чаши, выдолбленной беспрерывно падающей водой. Вскоре он привык к ее тяжелому напору, к обжигающему холоду, к простому, грубому мылу; научился обсыхать на жестком, шершавом серапе, перед тем как снова влезть в брюки. Поначалу он стеснялся ужасающей белизны своего отощавшего тела, по которому впору было изучать анатомию, так как знал, что любопытные женщины, пришедшие стирать белье, подглядывают за ним. Однако вскоре он нашел способ, как поправить дело. Даже с наступлением холодов в долине можно было неплохо загореть в каком-нибудь защищенном от ветра местечке. Отыскав среди камней в стороне от жилья нишу, Ллойд проводил там самые теплые часы дня. Кожа его всегда легко воспринимала солнце, здесь же, на чистом горном воздухе, загар лип к нему еще быстрее. Оставалось только вернуть прежнюю форму, однако он чувствовал, что все никак не может набрать нужного веса. Зато мышцы быстро наливались силой.