Пустая ловушка, стр. 105

— Придется запастись терпением, — заметил Пит.

— Ты куда-нибудь спешишь? — грубо спросил его Чип.

— Прошу тебя, — вмешалась Джоан.

— Я ничего... — пробормотал Пит.

— Я понимаю. Прости, — ответил ему Чип.

Неожиданно в дверях возник крупный, представительный мужчина в светло-сером костюме и серой спортивной рубашке. В больших, усеянных веснушками руках он сжимал соломенную шляпу. Из-за коротких рыжих с проседью волос, светлых бровей и ресниц его лицо казалось бесцветным и удивительно голым, а все его черты — неопределенными и размытыми. Все обернулись.

— Мистер Чарльз Дровек? — спросил мужчина неожиданно высоким тенором.

— Извините, но мы не располагаем никакими сведениями...

— Полиция, мистер Дровек. Не могли бы вы ответить нам на некоторые вопросы?

Чип вышел в коридор и следом за полицейским отошел на несколько шагов от двери.

— Меня зовут Билл Шерри, мистер Дровек, я лейтенант полиции. А это — сержант Лью Голд.

Чип пожал протянутую руку. Голд был совсем молодым, худощавым, с правильными византийскими чертами лица и темными глазами. Чип обернулся к Шерри, сразу же проникнувшись к нему симпатией:

— Меня уже спрашивал какой-то Милт Куинн, лейтенант.

— Знаю. Это мой человек. Впрочем, сейчас вся полиция в моем распоряжении.

— Я было принял вас за репортеров. Они, как видно, решили нас окончательно доконать.

— Это на них похоже. В каком состоянии ваш отец? Что говорят врачи?

Чип пожал плечами и отвернулся:

— Он все еще в операционной. Отец — старый человек. Они сказали, что у него вдавленный перелом.

— В наше время врачи делают чудеса. Надо надеяться. Я не буду касаться юридических тонкостей, поскольку в расследование может вмешаться ФБР. Склонен полагать, что они так и поступят. Преступление было совершено в банке, а они трактуют законы очень широко. Вы не рассердитесь, если я задам вам пару вопросов?

Чип устало улыбнулся:

— Это все же лучше, чем просто сидеть и ждать.

— Вы сообщили Куинну предположительную сумму, которая была похищена?

— Все верно. Только предположительную. Что-нибудь в пределах двухсот-трехсот тысяч.

— Это цифра попала к газетчикам, вот из-за чего они проявляют такую настойчивость. А теперь хотя мне и неприятно спрашивать вас об этом, но придется. Это касается тех самых денег. Это чистые деньги?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я имею в виду, не являются ли они незаконным доходом или чем-нибудь в этом роде?

— Налоги с этих доходов уплачены до последнего цента, лейтенант. То, что отец хранил их наличными, можете считать проявлением его эксцентричности. Договорились? А почему вы задали этот вопрос?

— Предположим, что вы не можете заявить о пропаже денег. И тут старик... то есть ваш отец, получает удар по голове. Нет ничего безопаснее, чем украсть деньги, о пропаже которых вы не можете заявить. Вероятно, он ударил немного сильнее, чем собирался. И если он знал, что вы не сможете заявить о пропаже, то круг подозреваемых сужается. Остаются только те, кто мог каким-то образом узнать об этом.

— Это ни для кого не было тайной. Думаю, масса людей была в курсе. Знаете... об этом даже рассказывали анекдоты. Папашины денежки...

— Значит, служащие вашей компании тем более знали об этом.

— Конечно.

— Тогда, возможно, у нас есть зацепка. Не могу сказать, что эта Пакер идеальный свидетель, однако кое-что она нам рассказала. 2 июля какой-то мужчина арендовал сейф. С тех пор он появлялся в банке целых десять раз. Сегодня пришел в одиннадцатый. Это слишком часто. И каждый раз этот тип проводил в кабинке довольно много времени. Приносил с собой продолговатую коричневую сумку, похожую на большой прямоугольный портфель. По-моему, такие сумки называют полевыми. Сегодня он явился в банк еще до того, как туда приехал ваш отец, и вышел приблизительно минут через десять после того, как ваш отец вошел в кабинку. Крупный, довольно плотный парень лет двадцати пяти. Высокого роста, прилично одет. На нем был темный — серый или коричневый — костюм и фетровая шляпа. Длинные бакенбарды. Согласно записи в журнале хранилища, он был единственным, кто прибыл в банк до вашего отца и вышел оттуда посте его приезда. Двое других клиентов вошли в хранилище до него и покинули его еще до приезда вашего отца. Мы исключили их из списка подозреваемых. Тот, кого мы ищем, по меньшей мере шести футов ростом. Темные волосы. Выглядит аккуратно, если не считать слишком длинных волос. Мы проверили адрес, который он указал в карточке. Это фальшивка. Теперь я хочу спросить: не говорит ли вам о чем-нибудь имя, которым он назвался? Марк Броуди.

Чип вытаращил глаза:

— Марк Броуди? Он работал у нас в течение пяти лет. Бармен. В этом году мы его уволили. Запускал руку в кассу.

— Он соответствует этому описанию?

— Нет, Броуди — небольшого роста, жилистый. Ему под сорок. Темные волосы. Узкое лицо. Очень бледный. Густые темные брови.

— Вы знаете, где он сейчас?

— Кто-то видел его пару недель назад. Забыл, кто именно упоминал об этом. Помню только, меня удивило, что он до сих пор в городе.

В разговор вмешался Голд:

— Значит, это был кто-то, у кого зуб на Броуди, Билл. Или он хотел напустить побольше тумана и при этом знал о том, что Броуди уволили.

— Кто знал о том, что Броуди уволили?

— Мы не делали из этого тайны.

— Значит, остановимся на предположении, что кто-то воспользовался его именем. Кстати, у нас есть образец почерка. Осталось передать его нашему эксперту, чтобы он сравнил этот образец с почерком всех ваших служащих, включая и тех, с кем вы недавно расстались, как с Броуди. К кому мы можем обратиться?

— К Мире Майлз, в мой офис.

— Пока что я оставлю вас в покое, мистер Дровек. Что-то мне подсказывает, что мы сумеем распутать этот клубок.

Они ушли. Чип вернулся в комнату ожидания. Через десять минут туда вошел доктор Тауси, нейрохирург. Он все еще был в зеленой операционной форме, только стянул зеленую маску с лица на шею, и теперь в углу его рта дымилась сигарета. Доктор выглядел совершенно измученным.

— Мы только что перевезли его в реанимацию, — сообщил он, опустившись на подлокотник свободного кресла. — Если вы собираетесь спросить, каковы его шансы, я отвечу: пятьдесят на пятьдесят. Два часа назад я сказал бы: двадцать к восьмидесяти. Он пожилой человек. Однако сердце у него, как кремень. Теперь мы можем только ждать.

— Что... если говорить простым языком, что вы сделали? — спросила Джоан.

— Рассекли скальп — отсюда досюда. Отвернули кожу. Выпилили участок кости. Вынули его. Удалили сгустки крови. Вынули осколки из ткани мозга. Зашили поврежденные сосуды. Восстановили мозговую оболочку. Закрыли отверстие пластиной и зашили скальп. Его молотили с такой силой, будто забивали сваи, — беспощадно.

— Стоит ли... стоит ли опасаться каких-нибудь изменений, если он поправится? — серьезно спросил Лео.

— Вы имеете в виду, не превратится ли он в слабоумного? Мозг — удивительная штука, если применить избитую фразу. Когда какая-то его часть повреждена, ее функции берут на себя здоровые участки. Осколки находились в левой лобной доле. Если он оправится, сознание может быть спутанным, а воспоминания — разрозненными. Некоторое время ваш отец может вести себя неадекватно. Но в конце концов все придет в норму.

— Когда вы будете знать определенно? — спросил Чип.

Хирург поднялся:

— Сегодня в десять вечера я смогу лучше оценить его состояние.

— Нам можно его увидеть? — попросила Джоан.

— Нет. Я распорядился, чтобы он оставался в реанимации до десяти, пока я его не осмотрю. Если все будет хорошо, мы сможем перевести его в отдельную палату. Я распоряжусь, чтобы медсестры вас тогда проводили.

Служащие компании узнали обо всем задолго до выхода вечерних газет. По углам кухонь, в кабинетах мотелей, возле засаленных подъемников и на зеленых лужайках, где работала бригада обслуживания, начались перешептывания. Тех, кто предавался тайному ликованию, были единицы. Наконец-то один из этих Дровеков получил свое. К тому же кто-то прикарманил денежки. Однако большая часть персонала была искренне расстроена и возмущена. Гнусно так калечить старика. Чип ввел систему участия в прибыли, в которой не забыта даже самая последняя посудомойка. Сотрудники корпорации, чувствовавшие себя частью большой семьи, стремились выразить Дровекам сочувствие и готовность сделать все от них зависящее, чтобы им помочь.