Смерть в Куропаткино, стр. 3

Янка надела маску лисы– по-моему, слишком натуралистическую, – обняла меня, и мы посмеялись перед зеркалом.

– Всё, зайдём за тобой вечером. Посмотри, может, у тебя в кладовке где-нибудь найдётся старый тулуп. В общем, доверши образ, – сказала Янка, и они с Гришкой ушли.

***

Я нашла старую мамину приталенную шубу, примерила, покрутилась перед зеркалом и осталась довольна. Буду очень элегантной бабой-ягой. После занялась домашними делами. Часам к трём пришёл папа, и мы сели обедать.

– Плохо спал прошлой ночью, – пожаловался он. – Кемарну-ка пару часов после обеда.

После обеда папа лёг спать, а я пошла проведать Наталью Степановну и Васю Кантимировых. И пока я была у них, пока мы с Натальей Степановной чаёвничали, дома случилась странная история.

Папа лёг спать, когда ещё было светло. Проснулся он от того, что сквозь сон услышал, будто открылась дверь и в дом кто-то вошёл. Открыл глаза – в доме изрядно стемнело, потому включил светильник. Встал, отправился на кухню. Полоска света из комнаты проникала и туда, так что было достаточно светло, чтобы разглядеть все предметы и тех, кто пришёл в дом.

Ещё не совсем проснувшийся папа, зевая, вошёл на кухню и в прихожей увидел гостей, от вида которых его прошиб пот, и он застыл как истукан. Прямо перед ним стоял огромный чёрный козёл с редкой бородкой и острыми изогнутыми рогами, едва не достающими до потолка. Исполинских размеров козёл почему-то стоял на двух задних ногах и передними копытами опирался на длинный топор с блестящим лезвием, как старик опирается на трость. За страшным козлом с топором угадывалась рыжая морда очень глазастой лисы, которая тоже почему-то стояла на задних лапах. А рядом с лисой находился ещё один представитель фауны – белый заяц. Причём заяц выглядел совсем неестественно: и не потому, что тоже стоял на задних лапах, как его спутники, и был ростом со взрослого мужика, а потому, что у этого зайца из распахнутой пасти красноречиво торчали длинные и острые на вид клыки. Этот факт поразил папу больше всего, и в его голове мгновенно пронеслась мысль: «Кажется, эволюция что-то перепутала и дала этому зайцу волчьи зубы». Удивительно, что именно эта мысль первой пришла ему в голову, а не та, зачем прямоходящие животные явились к нам в дом.

Однако на этот вопрос дал ответ козёл с топором, который, увидев папу, низким голосом спросил:

– Где Глаша?

Папа наконец закричал. Но нет, не от радости, что эти животные пришли не по его душу, а от того, что козёл заговорил человеческим языком.

Папа, надо сказать, человек не из пугливых, но кричал он так, как кричат все пугливые люди – душераздирающе и страшно. Так, по крайней мере, мне потом рассказала Янка.

Когда я пришла, моего папу отпаивали валерьянкой. Страхолюдская козлиная маска лежала на полу, а топор оказался бутафорским. Стёпа, увидев меня, лишь пожал плечами.

В восемь вечера мы вышли на улицу. Морозец сразу принялся пощипывать наши щёки, пробуя на вкус.

– Ну и холодина! – воскликнул Гришка. – Надо бы согреться.

С этими словами он закрепил баян на плечах, для порядка раза два растянул его. Баян недовольно скрипнул – видимо, на морозе ему тоже не особо хотелось играть.

– На поле за огороды, все ваши невзгоды – годы!.. – бодро запел Гришка.

Мы трое переглянулись, и Стёпа недовольно сказал:

– Может, чего посовременнее?

– А что? – тут же перестал играть Гришка, бросил на меня быстрый взгляд и заорал: «По бара-ам, в пьяном угаре», Глаш, чего молчишь? Твою песню поём!

Петь я не собиралась. Да ещё на таком морозе, потому шлёпнула Гришку по плечу:

– Да заткнись ты! - озлилась я. - Мы тут как лохи.

Гришка засмеялся, но орать перестал.

Янка наконец подала голос:

– Удивительно, но я согласна с тобой. Если на улице будем орать, то нас примут за пьянчуг.

Решили, что петь будем исключительно тогда, когда зайдём к кому-нибудь в гости.

Самым первым домом, где мы собирались попытать счастья, оказался дом Петровых – Андрея и Вали. Валя считается первой красавицей на деревне: высокая, статная, с толстой косой. А вот муж её Андрей, напротив, ниже её ростом, довольно сухощавый и как будто невзрачный. Невзрачный он совсем, когда один; когда же рядом с Валей, невольно всматриваешься в него пристальнее, чтобы понять – что она в нём нашла? Зелёные глаза его светились добротой и участием, лёгкая улыбка делала лицо тёплым. Может, доброту в нём и нашла Валя? А, может быть, то, что Андрей славился в деревне мужчиной хватким, деловым и уверенным в себе. За таким как за каменной стеной.

Во дворе Петровых жил алабай, которого Стёпа нисколько не боялся. Когда алабай зарычал, Стёпа без страха подошёл к нему и потрепал по голове. Затем повернулся к нам и крикнул: «Заходите!» Мы втроём побежали к крыльцу.

У Петровых мы поняли, что совершенно не знали Стёпу Ветра. Точнее, не знали, какая у него романтическая душа.

Валя и Андрей встретили нас радушно, принялись отгадывать, кто есть кто. Гришка довольно смело растянул баян, чтобы ударить задорной музыкой по петровским ушам, но Стёпа остановил его рукой – погоди, мол. Мы с Янкой смотрели на него, ждали, что он скажет. А он набрал воздуха в грудь и вдруг запел. Причём голос у него оказался довольно приятный, и, если бы я была на его концерте, может, даже всплакнула бы. Но пение его произвело довольно странный эффект: стоит перед вами устрашающего вида огромный человек в козлиной маске, выставил вперёд ладони, обтянутые красными, будто кровавыми перчатками, и поёт «Perfect» Эда Ширана. Ну это было конечно очень красиво и очень необычно. Мы я Янкой, никак не ожидавшие такого поворота, застыли.

Гришка несмело скрипнул баяном, затем заиграл – нежно и красиво, в такт Стёпиной песне.

Глаза Вали заблестели. Стоит, вся вперёд подавшись, внимает пению Стёпы. А вот Андрей. Как только я увидела его взгляд, я больше ни о чем не могла думать. Андрей стоял чуть сбоку от Вали, руки скрестил на груди и смотрел на Степу внимательно, почти не моргая. Я даже не знаю, как описать этот взгляд. Мне показалось, что он смотрел так, будто хотел «запомнить», чтобы потом, когда-нибудь обязательно «узнать» и убить. Я отвела глаза от Андрея, почему-то мне стало неприятно на него смотреть.

Стёпа почувствовал поддержку в виде музыки Гришки, запел громче. Ярче зазвучал его голос, и получился у нас целый номер – причём не запланированный. Как только Стёпа смолк, Андрей громко захлопал в ладоши и засмеялся. Когда я снова глянула на него, глаза у него были веселые.

Валя как будто смутилась, опустила голову и кротко улыбнулась Стёпе. Я знаю: Стёпа под маской наверняка покраснел до ушей.

Валя принесла огромный куль сладостей и разложила по нашим подставленным мешкам. И как только мы вышли, Стёпа сказал:

– Давно мечтал что-нибудь такое исполнить.

Больше нигде он не пел – стоял с нами, подтанцевывал немного. Ну то есть совсем немного: приподнимал и опускал носок сапога.

***

Когда мы пришли к дому Кулаковых, все были в прекрасном настроении.

– Коляда, коляда, отворяйте ворота!.. – загорланил Гришка. Для верности стукнул калиткой, во дворе пёс залаял – недовольно, но без злобы.

Гришка стукнул в дверь, подождал чуть-чуть, чтобы не смутить хозяев – мало ли чем люди могут заниматься в своих домах. Дождавшись из дому глухое «входите», мы ввалились в тёплый дом.

За столом сидели Веньямин Кулаков, мужчина лет тридцати трех, и его мать тётя Даша.

Веньямин Кулаков от досады кинул ложку на стол. Тётя Даша Кулакова вздрогнула, бросила на него тревожный взгляд и принялась увещевать:

– Ну что ты? Ну праздник же. Потерпи.

Веньямин нервно царапнул небритую щёку. Был он человеком нелюдимым, необщительным, и тётя Даша всячески старалась приучить сына к людям с самого его раннего возраста, когда в нём обнаружилась склонность к одиночеству.