Принцесса без лица. Том 1 (СИ), стр. 95

Если Эгва сознательно использовала естественный общественный интерес ко мне и Ке-Ревалю, то наши отношения существовали для неё в совершенно ином качестве, чем для нас самих. Я видел девушку, которую мечтал сделать своей любовницей. Она могла видеть второго принца, чьё присутствие рядом с ней обеспечивает дополнительное внимание публики.

Тогда мать оказывалась права. И эта возможность должна меня оскорблять. Я имею полное право ожидать, что та, кому предлагаю личную заинтересованность, относится ко мне как к человеку, а не как к удобному инструменту. И если выяснится, что она сознательно пользуется моим желанием исключительно для собственных целей, разумным решением будет прекратить ухаживания.

Я сформулировал это с привычной уверенностью. А затем попытался представить, как именно прекращу. Не позвоню и не пришлю цветы. Перестану приглашать на ужины и официальные мероприятия. При встрече буду вежлив, но не стану искать возможности приблизиться. Эгва продолжит заниматься своей работой, я - своими обязанностями, и через некоторое время общество найдёт новую тему для сплетен.

Вполне достойное решение. Почему же оно кажется мне таким неправильным?

Я ещё раз вернулся к исходному предположению. Что, если Эгва действительно использует меня? Что, если мать права, и певица позволяет нам с дядей ухаживать за собой ради какой-то собственной игры? Тогда я должен возмутиться, но возмущения не возникло.

Я попытался представить Эгву, которая сознательно привлекает моё внимание, решает, когда мне приходить, что делать, с кем встречаться. Женщину, которая знает о моей заинтересованности и пользуется ею.

И обнаружил, что сама возможность получить от неё подобное внимание кажется мне привлекательной. Даже если оно будет откровенно эгоистичным.

Я не могу убедительно объяснить себе, почему мысль об использовании перестала казаться оскорбительной. Пока речь шла о безличной выгоде, всё оставалось понятным: становиться инструментом чужой публичной игры я не хотел. Но стоило представить, что Эгва использует меня не для газетного скандала, а потому, что ей нравится играть со мной, как неприятное предположение приобретает совершенно иной смысл.

Пусть распоряжается моим временем. Пусть требует приезжать, когда ей хочется меня видеть. Пусть сердится, если я уделяю внимание другой женщине. Пусть однажды заявит, что больше не желает делить меня ни с кем.

Я понял, насколько далеко зашёл, когда обнаружил, что последняя возможность доставляет мне почти физическое удовольствие.

Эгва никогда не предъявляла на меня прав. А мне хотелось, чтобы предъявила.

Тогда моё странное воздержание получило бы смысл. Тогда она сама захотела бы того, что я уже несколько месяцев делал без всякой просьбы. Не из-за протокола и не из-за моего положения. Просто потому, что ей хочется играть и для этого нужен я.

Я долго сидел неподвижно, разбираясь в этой мысли. В какой-то момент возникло определение, настолько нелепое для человека моего положения, что я усмехнулся: любимая игрушка.

Мать именно так представляет наши отношения: Эгва забавляется с двумя мужчинами, пока они соперничают за право получить её внимание.

Мне следовало бы возразить, что мужчина, отвечающий за силовой блок империи, не собирается становиться чьей-либо игрушкой. Разумеется, не собирается.

Но если Эгва действительно захотела бы сделать меня своей игрушкой… И тут я обнаружил, что готов обсуждать условия.

Это даже не было желанием подчиняться ради самого подчинения. Мне не доставляло особенного удовольствия представлять себя безвольным человеком, которому запрещено иметь собственное мнение. Я дорожу своей работой, положением, свободой принимать решения. Не собираюсь отказываться от характера ради красивой женщины.

Однако мысль, что Эгва сама выбрала меня для своего удовольствия, внезапно оказалась удивительно привлекательной. Любимую игрушку выбирают. Ею хотят пользоваться. К ней возвращаются. Её берегут не потому, что так предписывает закон, а потому, что она нужна.

В моём случае последнее обстоятельство было особенно существенно. Мне хотелось быть ей нужным. Не просто полезным. Полезных людей вокруг певицы хватало. У неё есть музыканты, продюсер, актёры, деловые партнёры и множество знакомых. Мне очень остро захотелось стать тем, кого она сама пожелает видеть рядом, даже когда никаких дел обсуждать не требуется.

Я представил, как она звонит мне вечером. Не просит прислать какую-нибудь информацию или достать приглашение. Не отвечает на мой очередной звонок. Просто звонит и говорит, что хочет меня видеть. И я тут же срываюсь и еду.

Прежде чем разум успел возразить, воображение добавило, что она встречает меня у двери, кладёт ладони на плечи и целует. Не из вежливости и не в благодарность за услугу. Просто потому, что хочет.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Вот за это я, вероятно, согласился бы на многое. И даже без особенных переговоров.

Пожалуй, у меня действительно появились основания опасаться собственного положения в предполагаемых отношениях. Но опасность оставалась исключительно теоретической: Эгва не собиралась делать меня своей игрушкой, любимой или какой-нибудь другой. Она вообще не предпринимала действий, которые позволяли бы предположить у неё подобное желание.

Весь разговор об условиях происходил в моей голове. Причём, как выяснилось, достаточно односторонне.

Я поднял с края стола телефон и посмотрел на экран. Никаких сообщений от Эгвы не было. Не удивительно, как и всегда: она никогда не писала и не звонила мне сама. Но я всё равно проверил.

Телефон вернулся на стол. Я посмотрел на часы, убедился, что до следующего совещания осталось несколько минут, и открыл документ, который собирался прочитать ещё утром. Почти треть страницы занимало перечисление согласований, без которых нельзя было изменить порядок работы одного из ведомственных подразделений.

Обычно я довольно хорошо отношусь к подобным процедурам. Государственная система существует не для того, чтобы каждый человек, облечённый властью, мог немедленно осуществлять любую понравившуюся ему идею. Даже если этот человек является вторым принцем. Особенно если является вторым принцем.

Я поставил подпись возле уже согласованного пункта и неожиданно подумал: а что, если просто объявить Эгву своей официальной фавориткой? Не предлагать и не ждать согласия. Сделать публичное заявление, поставить окружающих перед фактом, начать привлекать её на мероприятия в соответствующем качестве.

Возможно, подобную процедуру вообще нельзя осуществить законным образом. Я никогда не рассматривал вопрос с этой стороны и не собирался утверждать, что одного моего распоряжения достаточно для возникновения официальных отношений. Но при желании наверняка можно придумать множество способов создать вокруг Эгвы ситуацию, в которой отказаться от предложенного положения окажется чрезвычайно неудобно.

Моё имя, дворцовый протокол, общественное внимание. Одно объявление изменит то, как с ней станут разговаривать люди, куда будут приглашать, каких объяснений потребуют журналисты. Даже если она откажется, ей придётся объяснять отказ от положения, о котором многие молодые фери даже не осмеливаются мечтать.

Я хорошо понимал, насколько неприятным может оказаться подобное давление. И всё же несколько минут рассматривал эту возможность. Не как серьёзный план. До этого дело, к счастью, не дошло. Но представить результат было легко. Эгва рядом со мной на официальных мероприятиях, её имя в соответствующих списках приглашённых, обязанность сопровождать меня в поездках, возможность появляться вместе без необходимости каждый раз объяснять журналистам, почему певица снова находится возле второго принца.

Она станет моей фавориткой. Формально. А фактически?

Я вспомнил, как она смотрела на меня во время нашего разговора двухмесячной давности. Совершенно спокойно. Без смущения, без восторга, без того приятного волнения, которое я привык замечать у женщин, когда разговор переходит к возможному новому положению при дворе.