Принцесса без лица. Том 1 (СИ), стр. 17

Я понял, что странную ауру возбуждения и опасности не придумал. Остальные тоже ее чувствуют.

Эгва действительно может одним своим появлением заставить половину съемочной группы вспомнить о собственной физиологии, и одновременно держать вокруг себя границу, которую никто не видел, но никто не хотел пересекать.

После душа мы пошли есть. Комната находилась рядом с залом. Я вошел и на несколько секунд остановился у двери.

Стол: длинный, заставленный горячей едой, хлебом, фруктами, бутылками и чайниками. На карточках возле блюд отмечали состав: что подходит фери, что чистым, что сидам, где меньше специй, где больше белка. Но он был один. Не отдельный для сидов в дальнем углу. Не два соседних, чтобы никто не мог обвинить организаторов в прямой сегрегации. Один.

Фери из костюмерной накладывала себе еду рядом с сидом второго уровня из массовки. Чистый мужчина из световой группы что-то объяснял через стол коллегам разных фенотипов. Вокруг стояли свободные стулья, и никто не считал необходимым пересесть, чтобы установить дистанцию.

Потом увидел Эгву, стоящую у окна. Она повернулась и посмотрела на меня. Я мгновенно заинтересовался тарелками.

Парень из операторской группы рядом тихо фыркнул.

- Ведешь себя очень естественно.

- Заткнись.

- Уже.

Через тридцать минут мы вернулись на маты. На этот раз организм вел себя приличнее. К четвертому повтору я научился заранее думать о положении плеч, а не о том, что находится сверху. Это спасало.

Глава 8. Тарвен Рейд

Следующие дни стерлись в памяти в сплошную полосу света, металла, пота, грима и команд.

Массовые сцены снимали с настоящими лошадьми. Всадники-фери проходили настолько близко, что в первые разы у меня срабатывали все старые боевые рефлексы. А нужно было другое: не уклониться от клинка раньше времени, а позволить ему пройти по заданной линии, войти под руку, схватить всадника и выдернуть из седла так, чтобы все выглядело смертельно, а актер после дубля мог встать.

На четвертом повторе один и тот же фери, которого я уже трижды стаскивал вниз, заранее сказал:

- Только не за правую. Уже болит.

- У меня болят обе.

- Ты - король. Тебе положено.

- Справедливо.

Мы сделали еще пять дублей.

К вечеру металл доспехов начинал весить вдвое больше. Щит тянул плечо вниз, рукоять меча впечатывалась в ладонь, под ремнями появлялись натертости. Я считал себя выносливым человеком и никогда раньше не сомневался, что имею на это основания. Эгва за несколько дней съемок эти основания сильно пошатнула.

Она сама уставала, конечно, тоже. После длинных сцен дыхание становилось тяжелее, кожа у висков блестела, волосы под шлемом намокали. Но усталость не меняла качество движения. На десятом часу стопа приходила в ту же точку. Клинок останавливался там же. Если рисунок требовал резкого разворота, он оставался резким, а не превращался в усталую приблизительную версию.

У любого спортсмена наступает момент, когда тело начинает торговаться. Можно чуть короче шагнуть. Чуть меньше довернуть корпус. Голова знает, как правильно, мышцы предлагают компромисс. Эгва с собственными мышцами, по-видимому, переговоров не вела.

На третий день я спросил:

- Вы вообще устаете?

Она посмотрела на меня как на человека, задавшего странный вопрос.

- Да.

- Когда?

- Сейчас.

Я оглядел ее: дыхание ровное, руки не дрожат.

- Не видно.

- Значит, все нормально.

И ушла смотреть отснятый материал.

Особенно тяжело мне давался наш бой в настоящих доспехах. То, что без металла представляло сложную хореографию, с ним превратилось в откровенное издевательство. Щит менял баланс, меч после нескольких дублей становился неподъемным, шлем ограничивал обзор. При этом музыка, счет, повороты и почти танцевальные связки никуда не исчезали.

Эгва требовала их точного выполнения.

- Ты опаздываешь.

- Потому что ты только что чуть не сломала мне руку.

- Не сломала же.

- Утешает.

Она улыбнулась. И от ее улыбки часть раздражения исчезла сама.

По рисунку мне приходилось хватать ее за талию, ловить после разворота, один раз прижимать спиной к себе перед тем, как она выворачивается и уходит из захвата. За пять дней я повторил это столько раз, что ладони начали знать форму ее тела лучше, чем мне хотелось.

Каждое такое знание потом приезжало со мной домой. Вечерами я закрывался в душе и вспоминал, что последний раз столько мастурбировал, наверное, лет в четырнадцать.

В первый вечер еще попытался объяснить происходящее физическим напряжением после работы. Во второй не стал оскорблять себя плохой ложью, просто материала для фантазий за день накапливалось достаточно.

Эгва сверху во время финального удара. Ее бедра у моих, ладонь на горле, моя рука на ее талии. Ее тело, прижатое к моему в одной из боевых связок. В фантазиях схема клипа довольно быстро заканчивалась. Иногда исчезало оружие. Иногда доспехи. Иногда она не поднималась с меня после последнего удара, а смотрела сверху уже с другим выражением.

Хуже всего - воспоминания о ее голосе. Стоило представить, что тихие команды, которые она весь день отдавала мне на площадке, относятся не к положению меча и не к счету, как остальное воображение делало само.

На следующее утро я приходил на съемки, видел настоящую Эгву с чашкой кофе или сценарием в руке и некоторое время старательно не встречался с ней глазами. Потому что ночью эта же женщина в моей голове вела себя так, что нормальный мужчина после подобного испытывает при встрече хотя бы неловкость.

На четвертый день Эгва поймала меня.

- У тебя глаза болят?

Я чуть не подавился водой.

- Нет.

- Тогда почему на меня не смотришь?

- Смотрю.

- Сейчас - да.

И ушла.

После этого я минут пять пытался решить, способна ли она догадаться, что со мной происходит. Хотелось верить, что нет. Потом я вспоминал, как хорошо она замечает движение, напряжение мышц и изменения дыхания. Верить становилось значительно труднее.

Сцену после смерти короля снимали ближе к концу четвертого дня. До этого момента я думал, что самое сложное в нашем поединке - физика.

Оказалось, нет. По сценарию Эгва наносила смертельный удар, некоторое время оставалась на теле убитого врага, не в силах подняться, потом снимала с него шлем и видела лицо человека, которого когда-то любила.

Мое лицо. Точнее, лицо того самого юноши - сида из сада, только взрослое, с придуманной ею татуировкой.

Первый дубль испортили из-за света. На втором я слишком рано расслабил руку. На третьем все получилось. Я лежал неподвижно. Забрало шлема закрывало почти весь обзор, поэтому видел только кусок неба декорации и свет.

Эгва вытащила мечи. Потом ее руки легли на мой шлем. Она сняла его. И посмотрела.

Я знал, что сейчас будет. Видел репетицию. Мы разбирали движение, оператор показывал точку, куда смотреть. Но все равно оказался не готов.

Лицо Эгвы изменялось медленно. Сначала она просто узнала. Это было видно настолько ясно, что на мгновение я сам почти поверил: повелительница фери действительно только сейчас увидела под шлемом человека, которого потеряла много лет назад.

Потом пришел ужас. Не театральный. Она смотрела на мое лицо так, словно все поле вокруг, победа, собственные раны и оставшаяся армия внезапно перестали существовать.

Рот дрогнул. Дыхание сорвалось. Она подняла голову. И закричала.

Я слышал Эгву на концертах. Слышал, как ее голос проходит через огромный зал без видимого усилия.

Этот звук был другим. Никакой музыки. Никакой красоты, которую можно оценивать. Крик ударил в тело так, что у меня свело живот.

На площадке никто не шевельнулся.

Я лежал мертвым по сцене и смотрел на нее снизу вверх, хотя должен был не двигать даже глазами, и на несколько секунд совершенно забыл, что Эгва сейчас играет.

Не потому, что плохо понимал профессию. Потому что так не должно было получаться. Так кричат, когда из человека вытаскивают что-то живое.