Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ), стр. 40

Завтра по этим чехлам будут отличать своих.

Я велел перешить и пошёл спать. Из всего, что я за день насчитал, исполнить и проверить можно было только это.

Глава 16

Без пристрелки

Спрашивать я не пошёл.

Спрашивать — значит получить чужое мнение и записать его как своё знание. Я пошёл мерить.

Батарея, приданная участку, стояла в полуверсте за гривой, и до неё было десять минут по ходу сообщения. Я пришёл в пять минут первого.

Штабс-капитан Крапивин не спал, и, судя по всему, не спал давно.

Землянка у него была устроена не как жильё, а как рабочее место: одна доска на козлах, на доске таблицы стрельбы в клеёнке, разбухшие от сырости, и термометр, привязанный бечёвкой к ящику с зарядами.

Я попросил у него две вещи, обе такие, которых не переврёшь.

Первое — наряд на расход снарядов на завтра.

Второе — когда в последний раз освежали репера.

Он поглядел на меня и подумал, и я видел, о чём он думает: подполковник, без должности, с бумагой, которой у него не спрашивали, — а наряд на расход есть вещь, которую чужому не показывают.

Потом всё-таки дал и придвинул лампу.

Может быть, оттого, что я спросил не «сколько у вас снарядов» — на такой вопрос он бы соврал по праву, — а спросил документ, у которого есть номер.

Наряд был мизерный, и над ним стояла помета: по вызову.

Репера не освежали с двадцатого.

— Три дня не стреляете?

— Третьи сутки. — Крапивин отодвинул таблицы. — Велено не будить.

Я сел на ящик и посчитал, и считал вслух: при артиллеристе считать про себя невежливо, он всё равно проверит.

На разрушение проволочного заграждения глубиною в двадцать шагов надо около пятидесяти трёхдюймовых гранат на погонную сажень. Это не моё число, это старая таблица, и я знал её наизусть: всякий раз, когда писал про проход, я в неё упирался.

Проход шириною в десять саженей — пятьсот гранат.

На такую работу и норма особая: орудию, которое режет проволоку, кладут около пятисот выстрелов в день. Это не мои числа, это упартовские, и Крапивин их знал лучше меня.

В наряде у него стояло меньше, чем кладут в обычные сутки на обычную стрельбу.

И стояло «по вызову».

— На резку кладут пятьсот на ствол в день.

— Кладут, — сказал Крапивин. — Я эту цифру наизусть помню, я её в трёх бумагах писал.

— А у вас в наряде?

Он не ответил: цифра лежала перед нами.

— Крапивин. Этим нарядом вы проволоку не порвёте.

— Я и не собираюсь.

— А если прикажут?

— Тогда я её не порву, — ответил он спокойно. — И скажу об этом до, а не после.

Он сказал это не как жалобу. Он сказал это как человек, который уже написал такую бумагу и знает, что её подошьют.

— Писали об этом наверх?

— Двадцатого. — Он показал глазами на угол, где лежала папка. — Ответа нет.

Я не стал спрашивать, что в бумаге. Я и так знал, что там: столько-то на орудие, столько-то на сажень, разница такая. Мы с ним, не сговариваясь, за эту зиму написали одну и ту же бумагу — он про снаряды, я про ножницы, — и обе лежат в одном и том же месте.

Шрапнелью проволоку не режут вовсе: она рвётся в воздухе и сеет пули вниз, а пуля рвёт человека и не рвёт стальную нитку и не выворачивает кола. Это я знал и потому шрапнель из его наряда сразу отложил в ноль.

Из наряда после этого осталось так мало, что число можно было держать в голове без записи.

Про гранату Крапивин прибавил своё — тем голосом, каким говорят о давно решённом.

— В наставлении велено по проволоке ставить на замедление.

— Велено.

— А она от замедления не расчищается. — Он показал руками. — Тому, кто бьёт с четырёх вёрст, она уходит в грунт и рвёт под колом: кол валится, а нитки ложатся клубком, и через клубок хуже, чем через целую проволоку. Целую перекусил в шести местах и прошёл, а клубок надо разбирать.

— А с трёх вёрст?

— А с трёх она у меня рикошетит и рвётся в воздухе. Кол цел, проволока цела, шуму много. — Он помолчал. — Я стою в трёх.

— Писали об этом?

— Пишут второй год. — Крапивин развёл руками. — Наставление меж тем прежнее.

Я записал и это, и записывал дольше, чем следовало, потому что рука шла медленно.

У меня в книжке про проходы стоит своё, и стоит уже полгода во всех разосланных экземплярах: что при разрушении артиллерией проход считать готовым по донесению батареи.

По донесению батареи. Не по человеку, который в него полез.

Два признака сошлись.

Первый — наряд, которым нельзя порвать проволоку даже по случайности.

Второй — репера, не освежённые третьи сутки, и таблиц на завтра нет.

Из двух признаков выходило одно, и выходило твёрдо: подготовки нет не по бедности и не по забывчивости.

Её нет по замыслу — и это другое дело.

Тишина вместо предупреждения.

И вот тут я застал в себе не вывод, а радость, и радость была неприлично быстрая: раньше, чем я успел подумать, отчего радуюсь.

Я пометил у себя час. Не мысль — час. Мысль я и так помнил.

Потом, через минуту, пришёл вопрос: кто придумал.

И в вопросе уже сидела заноза, и я её почувствовал раньше, чем понял, откуда она.

Крапивин между тем злился, и не на замысел.

— Мне бы один выстрел, — сказал он. — Один. Проверить, куда я вчерашней поправкой ушёл. Не дали.

— Кто не дал?

— А кто даёт. — Он махнул. — Не будить участок.

Тут возразить было нечего: батарея, которая три дня не стреляла и себя не проверяла, завтра будет бить по вчерашним данным, а данные за трое суток стареют — оседает грунт, меняется воздух, садится ствол.

Тишина, за которую я обрадовался, стоила ему точности, и цену эту он назвал первым, без всякого нажима.

Тут же на батарейный телефон пришёл вызов.

Меня требовали в штаб группы к двум часам, с числами по проходам.

Вызывали не по фамилии.

Вызывали «пятого инженера с промерами».

Я собрался в четыре минуты и оставил Вьюшину список из трёх дел: чехлы, сухие валенки, счёт ножниц по ротам.

Чехлы стояли первыми, и перешить их я обещал себе сам — вчера, вслух, себе одному.

Вьюшин переписал список на манжету, потому что бумаги у него не было, и это меня почему-то задело сильнее, чем всё остальное за ту ночь.

Штаб группы стоял в мызе при шоссе, в семи верстах, и я ехал туда час в чужих розвальнях.

Мызу выбрали, надо думать, за крышу: она была цела, чего в этой полосе не встретишь.

Окна заложены мешками с песком, в сенях спали ординарцы в шинелях, и один тулуп был накинут на троих сразу.

Меня не посадили и садиться не предложили.

И автором никто не назвал: за столом сидел писарь с разграфлённым листом, и в листе было двадцать граф.

Принимал полковник Генерального штаба Бутримов — за начальника штаба, который был у командующего.

Он спрашивал, а писарь писал.

Спрашивал он быстро и не переспрашивал, и по тому, как он ставил вопросы, было видно, что он их составлял сам и составлял давно: лишних слов в них не было, и понять двояко нельзя было ни одного.

— Сколько минут на нитку при двадцати градусах?

— На трёх промерах — от сорока секунд до двух минут десяти. Общей нормы нет: руки, положение ножниц и время лёжки были разные.

— Интервал в метель?

— Четыре шага. В мутную шесть.

— Сколько человек в цепи держат счёт?

— Девять. Десятый получает догадку.

— Сколько лежит человек перед проволокой, покуда руки годны?

— Про это у меня одно наблюдение, и оно дурное. После сорока трёх минут лёжки один из двенадцати снял варежку у проволоки и обморозил два пальца. Что тут дала лёжка, что голая рука, а что его неловкость с ножницами — разнять не могу.

Бутримов поднял глаза.

— Одного промера мало.

— Мало. Это не предел и не норма. Другого у меня нет, и в армии, сколько я знаю, нет ни у кого.

— Отчего же нет?

— Оттого, что мерить его надо на людях и в мороз, а всякий, кто в мороз лежит перед проволокой, занят другим.