"Зарубежный детектив 2026-24". Компиляция. Книги 1-12 (15 романов) (СИ), стр. 609
– Лэй Жун, и что же теперь делать?
Та собралась с мыслями и ответила:
– Отправьте ее в длительный отпуск, пусть поедет путешествовать – куда угодно.
Так, в середине сентября Лю Сымяо получила из городского управления приказ, обязывающий ее уйти в отпуск, и, не имея выбора, отправилась в путь.
Полмесяца она бродила по Европе. Дорога казалась бесконечной, тянулась тонкой нитью, а тоска по Сянмину, становясь все непреодолимее, лишь теснее оплетала ее сердце.
В дороге она неизменно прислонялась к окну, волнистые волосы струились по стеклу, и ее уставший взгляд тонул в чужих пейзажах. Сердечный груз оказался невыносимым бременем, и она ощущала себя лодкой, что долго скользит по волнам, на каждом причале лишь набирая новые грузы, едва держась на плаву. И все же Сымяо не могла ничего оставить позади, не могла расплескать ни капли. Мелькавшие за окном красоты разных стран в ее воображении были лишь декорацией для мыслей о Сянмине: в Париже она смотрела на бесконечные огни вдоль Сены, и каждый раз, когда прогулочный катер проходил под каменными арками мостов, фигуры, высеченные в сводах, представлялись ей Сянмином, который стремится к ней сквозь время и пространство. В Мюнхен Сымяо попала в разгар фестиваля пива, толпы плясали под музыку баварского духового оркестра, она же сидела в оранжевой палатке на углу улицы и напивалась, потягивая пиво из огромной кружки, чтобы в этом хмельном мареве вообразить, будто они с Сянмином, держась за руки, врываются в поток танцующих и растворяются во всеобщем счастье. В Риме, стоя у фонтана Треви, она закрыла глаза, загадала простое желание: «Пусть Сянмин вернется ко мне» – и бросила через плечо три монетки, а когда открыла глаза, ей почудилось, что он стоит перед ней и улыбается… Так она добралась до Австрии, где на шахматной доске Зальцбургской площади черные и белые фигуры теснились и спорили друг с другом, и в родном городе Моцарта Сымяо вдруг вспомнила простую песню:
Шатаясь и падая, она кинулась прочь, как безумная.
И вот она оказалась в Японии.
Морской ветер трепал ее одежду, она медленно закрыла глаза. Рев прибоя бил по ушам. Казалось, сама скорбь накатывала волнами, доходя до ее пальцев, щиколоток, коленей, поднималась все выше, а каждая клеточка кожи впитывала эту соленую тоску. Она обхватила руками свое дрожащее хрупкое тело в попытке заменить его недостижимые объятия.
Ресницы дрожали, губы не шевелились, а сердце рвалось из груди. «Сянмин, где же ты? Я искала тебя повсюду, как ищут следы на месте преступления: внимательно, дотошно, изо всех сил. Никогда еще я не терпела такого поражения – ни следа, ни отпечатка, ни малейшего доказательства твоего существования… Сколько лет я бежала от тебя, всячески избегала лишь потому, что боялась боли. Разве ты не понимаешь? Любить так сильно, что страшно приблизиться, – это же мука? Или ты из мести за мою былую холодность готов спокойно наблюдать, как меня пожирает скорбь, и не придешь, не спасешь?!»
Тоскливый крик морской птицы вырвал ее из оцепенения.
Она открыла глаза; на гребнях волн прыгали искры света.
Что это?
Она подняла голову. Белокрылые морские птицы кружили в сером небе, точь-в-точь сорванные лоскуты облаков. Одна птица летела особенно низко, кружась над прибрежным участком за спиной Сымяо и издавая нестерпимый, рвущий сердце крик.
Крик был до того мучителен, что, казалось, это душа птицы рвалась наружу.
В чем дело?
Лю Сымяо медленно двинулась к «Мемориалу Великого землетрясения».
У ее ног раскинулся порт Кобэ, ставший руинами 17 января 1995 года во время Великого землетрясения Хансин, унесшего жизни более шести тысяч человек. Мемориал представлял собой участок, огороженный железной решеткой, сохраненный в том виде, каким он был в день катастрофы. Именно над этим местом кружила чайка, надрывно крича.
Треснувшее дорожное покрытие, накренившиеся фонари, скрученные железные рельсы – все было изъедено солью и ржавчиной под ударами моря, и каждый след разрушения напоминал об ужасающей силе стихий.
Среди рельсов навсегда застыла птица: тельце завалилось набок, перья потускнели, когти сжались. Ни крови, ни следа выстрела – вероятно, просто обессилела в пути и рухнула на эту искалеченную катастрофой землю, откуда ей уже не взлететь.
Сымяо наклонилась, всматриваясь в безжизненное тело, и вдруг перед глазами что-то сверкнуло и устремилось вниз.
Тут же последовал удар.
Ей показалось, что горсть снега с силой швырнули в треснувшую землю.
Белоснежные перья взметнулись и закружились в воздухе снежными брызгами.
Маленькая девочка, державшаяся за ограду и смотревшая на море, взвизгнула и расплакалась.
Перья медленно сыпались, покрывая белый холмик, из-под которого струилась алая кровь.
Та самая птица, что кружила и надрывно кричала в небе, рухнула неподалеку от первой.
Шейка вывернулась под неестественным углом, серые бусинки глаз застыли, алые коготки судорожно дернулись несколько раз и замерли навеки.
Поднялся порыв ветра, он принес с собой странную горечь с привкусом соли и крови.
Сымяо затряслась всем телом, ее колотило, как в лихорадке.
Она обернулась и заметила, что на площади чернели мачты деревянного корабля, а рядом с бортом стояла бронзовая семья – родители держали ребенка за руки и смотрели вдаль, их лица полны надежды и решимости, а у их ног на постаменте сияла надпись на японском:
– «Корабль надежды».
Может быть, потому что слишком долго она всматривалась в кровь, пролитую птицами, красное отпечаталось в ее глазах и слилось с этими словами.
«Неправда…
Никакой надежды нет…» —
подумала она.
Вернувшись в гостиницу, она застала вечер, за окном накрапывал мелкий дождь.
В номере в японском стиле Сымяо села на татами, разорвала пакетик с маття, высыпала порошок в тяван [465], залила водой – и в нос ударил густой аромат чая. Она делала маленькие глотки и безучастно глядела во двор, на старое дерево, которое моросящий дождь окрасил в смоляной цвет.
Капли стучали и стучали. За низкой стеной, где зелень мха впилась в камень, в темноте брезжил бумажный фонарь, и свет его, затухающий под дождем, дрожал, едва держась.
Смысл ждать?
Чего ждать?
Ждать надежды?
Никакой надежды нет.
Взять, к примеру, этот фонарь, что обречен погаснуть, но все еще борется с дождем, все еще ждет, – такова и моя судьба. Вот только что ждет меня в конце, кроме руин и обломков?
Лучше уж быть той птицей – взвиться и в миг разбиться. Какая мощь, какая свобода!
И больше ничего не ждать…
Она поднялась, размяла затекшие ноги и вошла в тесную уборную, открыла кран, и вода, журча, за короткое время наполовину заполнила белую ванну.
Сымяо потрогала воду рукой – теплая, в самый раз.
Затем подняла голову и увидела в зеркале себя. Спутанные пряди волос отбрасывали тень на бледное лицо. Она всматривалась в отражение.
Она никогда не замечала, что у нее такие длинные ресницы, такие черные зрачки, такие четко очерченные скулы, такой прямой нос, такие мягкие губы… Оказывается, перед объятьем смерти каждый будто накладывает на себя грим, и изнутри прорывается небывалая красота.
Лю Сымяо постелила на полу белое банное полотенце, села на него, прислонившись левым плечом к ванне, достала из кармана заранее купленное бритвенное лезвие Gillette, разодрала упаковку и бросила ее в корзину. Затем большим и указательным пальцем правой руки сжала лезвие, прицелилась в голубую вену на внутренней стороне левой, усмехнулась и резко полоснула.