Гувернантка. Личная тайна его превосходительства. Том 2 (СИ), стр. 12

— До свидания, Георгий Александрович. Спасибо вам.

— До свидания, Дарья Дмитриевна. Заходите… — папенька осёкся, очевидно, поняв, что приглашать десятилетнюю дочь начальника сыскной полиции «заходить» к нему в гости весьма неуместно. — Рад был знакомству.

Мы спустились вниз. На лестнице Даша едва не подпрыгивала от переполнявших её впечатлений, но, видимо, помнила отцовское предупреждение и только крепче держала меня за руку. Лошадь, запряжённая в сани, нетерпеливо переступала копытами, а кучер кутался в воротник.

Едва мы устроились, Даша посмотрела на книгу, которую отец всё ещё держал в руках.

— Папенька, а что это?

Дмитрий Александрович провёл взглядом по обложке. На лице его мелькнуло что-то неожиданно молодое. Как будто мысленно он вернулся в своё детство.

А у меня невольно вспыхнули вопросы. Каким было оно — его детство? Он вырос в полной семье? Есть ли у него братья или сёстры? А если родители живы, то где они сейчас?

— Книга, которой я зачитывался, когда был немногим старше тебя, — пояснил он дочке. — О путешествиях по России.

— Правда? — Даша просияла. — Ольга Георгиевна, а вы мне её почитаете? Но только после того, как закончите историю про Изумрудный город. Я хочу сначала узнать, вернётся ли Элли домой.

— А если её и дальше будут ждать приключения? — лукаво прищурилась, вспомнив и про Урфина Джюса, и про подземных королей.

— Хочу знать обо всех, — заверила меня девочка.

«Расскажу, — мысленно пообещала ей, вслух ограничившись кивком. — И про Элли, и про Энни. А если хватит времени — про Буратино и Незнайку. А когда станет неинтересно, наверное, гувернантка уже не понадобится.»

День, как ни странно, дальше покатился мирно.

Дмитрий Александрович довёз нас до дома, проследил, чтобы мы с Дашей вошли внутрь, и только после этого отбыл по своим делам. Вечером Даша ещё долго говорила про краски, про приют и про Георгия Александровича, который сам ставил чай. А потом заснула почти сразу, уткнувшись щекой в подушку.

Зато утро началось постно и серо — во всех смыслах. Среда второй недели Великого поста не располагала к гастрономическим радостям. Снова каша на воде, солёные огурцы, мочёные яблоки, из сладкого — мёд к сухарикам.

Даша, впрочем, не унывала.

— Если купить синюю краску, — рассуждала она, ковыряя ложкой кашу, — то непременно нужна и белая. Потому что облака. А если зелёную, то ещё жёлтая, чтобы трава была разная. И красная. Для цветов. И можно их смешивать друг с другом, чтобы получались новые.

— Дарья Дмитриевна, — я строго покачала головой, отодвигая чашку. — Сперва уроки. А уж потом мысли о благих делах. Иначе быстро устанешь и потеряешь всякий интерес. Получится, что в мыслях ты уже сделала дело, а в жизни ещё ничего не было.

Даша разочарованно вздохнула, покосившись на полки с книгами, как в двери детской постучал лакей Строганова — Павел. Приглаженный, подтянутый, и явно в приподнятом настроении, несмотря на важный вид.

Он поклонился и бодро отрапортовал:

— Ольга Георгиевна, его превосходительство изволили срочно звать вас к себе. Дело не терпит отлагательств.

Глава 14

Ну разумеется.

При одном только упоминании кабинета Строганова, в голове возникла мысль, что это не рабочее место его превосходительства, а площадка моей моральной казни.

Причём, зная Дмитрия Александровича, это будет не просто казнь, а обязательно с предварительным допросом и дотошно составленным протоколом.

Даша мгновенно забыла и про краски, и про арифметику.

— Вас папенька зовёт? По поводу сирот?

— Не знаю, Даш, — честно призналась ей, отодвинув недоеденную кашу.

Самой интересно.

— Подожди меня немного, — улыбнулась ей и кивком указала на уютно примостившуюся на одну из полок Софи. — Поиграй, если задержусь, а потом начнём занятия.

Даша обрадованно потянулась к кукле, а я поправила складки на подоле и торопливо вышла следом за Павлом.

Лакей шёл впереди молча. Приглаженный, подтянутый, с тем самым, отчасти умильным, осознанием собственной важности.

Выдержав половину пути, когда мы поднимались по лестнице, я громко прошептала:

— Павел, а его превосходительство в… хорошем расположении духа?

Иными словами, чего мне ждать? Где поставить запятую в «казнить нельзя помиловать»?

— А отчего ж ему быть в дурном? — искренне удивился мужчина.

Да как бы причин полно.

Разговор быстро сошёл на нет. Павел проводил меня до дверей кабинета, постучал, дождался короткого «войдите» и пропустил меня внутрь, а сам остался за порогом.

Странное дело, но так мне было спокойнее. Не то, чтобы наличие лакея за дверью полностью гарантировало мою нравственную безопасность. Но всё же с Павлом снаружи было меньше шансов, что либо Строганов, либо я, либо мы оба снова натворим глупости, поддавшись нахлынувшим эмоциям.

Я ведь до сих пор не в курсе, зачем меня вызвали? Я же не экономка, чтобы постоянно держать ответ перед хозяином, а еженедельный отчёт по Дашиной успеваемости у нас по четвергам. Сегодня — утро среды.

Дмитрий Александрович сидел за письменным столом. Выглядел он бодрее, чем вчера, хотя усталость никуда не делась: она лишь спряталась в складке между бровями, да в тени под глазами. Мой взгляд скользнул по гладковыбритому лицу превосходительства, по тёмным волосам, аккуратно зачёсанным назад. И я, против собственного желания вспомнила, какие они были на ощупь, когда я коснулась их тогда…

— Ваше превосходительство! — едва не закричала я во весь голос, решительно отгоняя воспоминания как можно дальше. — Вы хотели меня видеть?

Взгляд Строганова слегка потеплел, а тёмные брови насмешливо изогнулись.

— Рад вашему бодрому расположению духа, Ольга Георгиевна, но вы можете так не кричать. У меня отличный слух.

— Простите, — ответила уже тише, сетуя на собственную предательскую реакцию. Молодое тело вообще оказалось существом ненадёжным: краснело, теплело и вспоминало то, о чём его никто не просил.

На Дмитрии Александровиче был безупречно сидящий служебный мундир тёмного сукна. Строгий воротник, аккуратные обшлага, ровная линия застёжки, металлические пуговицы, вычищенные так, что ловили солнечные блики. Никаких лишних украшений, никакой показной роскоши.

— Садитесь, Ольга Георгиевна, — он указал на стул, намекая, что я застыла посреди кабинета как памятник. — Я вас не съем.

А вот тут уже пришёл его черёд смущаться. В кабинете повисла пауза, после которой его превосходительство неловко откашлялся:

— То есть, — сухо добавил он, мгновенно возвращая на лицо напускную строгость, — у вас нет причин для столь явного беспокойства.

— Разумеется, ваше превосходительство.

Я села на самый краешек стула, демонстрируя идеальную осанку: руки сложены на коленях, взгляд прилично опущен и, сам того не желая цеплялся за разложенные на столе бумаги. Среди них выделялся плотный конверт, лист с печатью, а другой — с ровными строчками, похожими на ведомость. Правда утолить любопытство не получилось — было бы верхом неприличия глазеть на то, что меня не касается.

Однако Дмитрий Александрович сам взял верхний лист и заговорил официальным тоном, от которого я вполне неприлично струхнула:

— Ольга Георгиевна, будь моя воля, я начал бы с пространной нотации о том, что неуёмная храбрость, лишённая рассудительности, мало чем отличается от безответственности.

Я медленно моргнула.

А можно перевести с протокольно-канцелярского на человеческий?

Но стоило мозгу переварить мудрёную фразу, переводившуюся как «я бы всыпал вам ремня… словесно, разумеется», внутри закипело возмущение.

Опять он грозится и стращает! Я же ничего не натворила!

— Однако, — продолжил он, перевернув лист и придвинув его ко мне, — порядок есть порядок.

Вот теперь стало действительно тревожно. На бумаге была печать. Я осторожно подняла глаза, пытаясь прочесть реакцию сквозь каменную маску его превосходительства, и он надо мной сжалился: