Шестнадцать (СИ), стр. 27

Боярин посмотрел как племянник кивает головой, соглашаясь с окольничим, и продолжил уже к Коське обращаясь.

— Почему ты, Касьян Иванович, продолжаешь гнуть своё. Али ведаешь то, что нам не ведомо?

— А ведаю. Буквально через пару седмиц Тохтамыш в Казани перебьёт и ограбит наших купцов и на их лодьях переправит войско на наш берег Волги. Числа двадцатого в следующем месяце он к Серпухову подойдёт. Возьмёт его с изгону и через два дня будет у Москвы.

— Вот, слышишь, Иван Фёдорович, что зять наш глаголет.

Касьян из этих реплик Тимофея Васильевича никак понять не мог, что происходит. Он решил позвать племянника, чтобы посмеяться над ним. Естественно одному смеяться не так интересно, как хором. Ну, хрен его знает. Если его князем признали и величают княжеским именем, то быть этого не может. Статусы разные. Тогда какого чёрта⁈

А дальше Вельяминов рассказал Воронцову про Коськину задумку с сухарями. (Воронцов потому, что отец его был Фёдор Воронец. Очевидно, из-за густых и чёрных как смоль волос. Вороной).

— Вона как… потравить? — вот этот глаза точно выпучил. — Разве же сухарями можно отравиться?

Пришлось повторно обоим рассказывать о псевдосклероциях.

— Пятьдесят семь мешков заразы этой. Не мало? — Иван Фёдорович вопросительно посмотрел на дядю. — У нас молоть?

Вона чё! Никто и не против. А чего тогда?

— Поганых в ад отправить богоугодное дело. А каким способом не важно. Это самого Тохтамыша нельзя, а холуев его, псов смердячих чего не потравить. Грабить и убивать явились?!! — тестюшка припечатал кулаком по столу дубовому. — Займись, Иван. Всё зерно смолоть, хлеба испечь и сухарей с солью и чесноком, как Касьян Иванович говорит, насушить.

— В Серпухове нужно склады поставить чуть южнее города, в начале посада, но на отшибе, чтобы вместе с посадом не сожгли, — Коська решил, что и это получится у тестя лучше.

— В Серпухове? Там же как раз в версте от Кремлика сельцо Данки, что тебе в приданое досталось за Ириною. Может в нём? — помассировал подбородок окольничий.

— Во, об этом тоже хотел поговорить, числа пятнадцатого — семнадцатого августа угнать бы их всех на запад, хоть на пару седмиц. Пожгут поганые, стариков и детей поубивают, а девок и мужиков в полон заберут, в Орду погонят. Нужно спасти людей и скотину.

Глава 14

Событие сороковое

— Аким! Аким!! Подь сюды борзо! — отправив племянника, тестюшка никуда Касьяна не отпустил.

Ну, возможно «отпустил» не правильное слово. Социальный статус почти равен у них, но княжеское достоинство, которое признали у Касьяна — это ступень, которую нельзя переступить, каким-бы богатым боярином ты не был. Нельзя князю приказывать. Потому, отпустив Воронцова Ивана, Вельяминов на Коську минуту смотрел молча, потом минуту нос туда-сюда по роже лица задумчивого пальцем указательным двигал, а потом палец этот носодвигательный поднял и произнёс:

— А чего крохи-то? Подмогнём. Зараз я!

И выскочил в сени. Ну и принялся Акима звать. Коська с Акимом успел познакомиться. Это такой товарищ интересный. Вроде никакой должности у него в хозяйстве Вельяминовых нет. Не ключник, не тиун, не конюх, не псарь. Он вроде подай-принеси на первый взгляд. Но только на первый. Скорее уж, он серый кардинал всего огромного подворья Вельяминовых. Любой тиун ему кланяется и поручения сего неприметного и невысокого товарища выполняет, как приказ самого окольничего.

— Туточки, Тимофей Васильевич, али случилось чего? — и секунды не прошло, словно за дверью стоял и дожидался, когда позовут.

Хотя почему «словно», там и стоял без всякого сомнения.

— Аким, пошли кого в амбар… в разные. И из нескольких мешков с рожью и пшеничкой… миски хватит. Миску с мешка прикажи принесть, а мешков пусть штук… дюжину. И борзо.

Борзо — это любимое слово тестюшки, он его куда надо и не надо вставляет.

Опять появились пироги со взваром. Дают — бери. И Коська взял порумянее. Оказался с брусникой и мёдом. Лепота!

Деревянные разномастные тарелки начали слуги приносить через пять минут уже. Бамс, бабамс, и на столе, весь его заставив, стоят, пироги окружили.

— Показывай, Касьян Иванович, — предложил боярин.

— Так просто всё, — Коська чуть сдвинул блюда эти, освобождая место, и высыпал на стол содержимое одной, с рожью.

Склонились над кучкой. Парень её распределил потоньше слоем и стал добывать и откладывать в сторону чёрные, кривые, крупные склероции.

— Если мало их съесть, то как от мухомора, видения начнутся, голова болеть будет. При этом видения тяжёлые. А если много сразу… Ну, вот хлеб испечь из них одних, то болеть человек будет, а потом помрёт.

— Так вот же они и люди едят ежедневно? — ткнул в увеличивающуюся кучку чёрных зёрнышек Тимофей Васильевич.

— Тут совсем мало. Но у крестьян и дети часто умирают и сами они болеют. Ноги выворачивает, голова гудит, дышат тяжко. Если бы не ели их, то дольше бы жили и не болели. Детей ещё травят прямо во младенчестве, делают хлебную соску из тряпочки, чтобы ребёнок не плакал. А там в том хлебе эти склероции. Что взрослому просто плохо, ребёнку и до смерти довести может.

— Вона как? — окольничий с опаской потрогал пальцем чёрные рожки, — А ну пшеничную давай высыпим.

Долго что ли? Высыпали, и теперь боярин и сам принял участие в погоне за чёрными рожками. Но, как и положено, в этой миске рожек было раза в три меньше, чем в миске с рожью.

— Стало быть кажный божий день мы вот столько яда богомерзкого в себя сами пихаем⁈ — зарычал вдруг на Коську боярин. Но потом выдохнул и перекрестился троекратно.

— Гнев — это пятый по значимости смертный грех. Но скажи мне зя… Касьян Иванович почему ты до этого мне не говорил? Не люб тебе? Чем не угодил? Смерти моей хочешь?

— Вопрос интересный. Я княжьему кухарю сказал, он всё зерно перебирает, вся еда, что к князю на стол попадает чистая. И в деревеньке моей и в Коломне на подворье пороховом все перебирают зерно, прежде чем готовить. Но вы же белый хлеб едите, тут мало совсем. Не опасно почти. Простите, Тимофей Васильевич, просто молодой глупый, не подумал. Я как-то хотел всему народу сообщить, а ратник мой отсоветовал, говорит может бунтом кончиться, — развёл руками Коська. На самом деле, Вельяминов ничего плохого ему не сделал, только добро от него видит, мог бы и поделиться инфой.

— Ладно, бог простит. Не так и страшно говоришь. Я-то про другое подумал, когда велел это принесть. Они же и тут под Москвой лагерем встанут… Поганые. Так и тут сухарей можно в амбарах разместить. Что скажешь, Касьян Иванович?

— Здорово бы было, — Коська о таком тоже думал, но размах не тот.

— И я о том. Сейчас же скажу, чтобы борзо начали весь хлеб перебирать…

— А бунт?

— Не будет никакого бунта, мы ничего не скажем никому. Сейчас вызову кухарей и наору на них, что грязные зерна в муку превращают, пусть садят людей перебирать. И всех чадов и домачадцев посажу, всех сенных девок и прочих дармоедов. Борзо переберут.

— Лишь бы слух не пошел… только это не главное. Какая-нибудь любопытная Варвара из сенных девок захочет либо свежего хлеба кусочек откусить, либо сухариков на вечер к взвару припасти. И кердык. Нет Варвары.

— Вона как⁈ Не подумал. Ну, есть время ещё, сначала переберём всё зерно, что есть, а потом подумаем, как от дурней спастись. А нет. Как дурней от себя самих спасти. Чревоугодие третий смертный грех. Прости, Господи. Ничего, заставлю друг за дружкой следить и награду прилюдно посулю тому, кто поймает воровайку мелкую. Как думаешь, Касьян Иванович, деньга…

— Я грош дам. А чего? и флорин дам.

— Правильно. За флорин найдут и то, чего не прятали! — заржал строевым конём окольничий.

Событие сорок первое

Книга, будь она неладна, молчала себе молчала, и вдруг выдала новое задание. «Знайсци крыница жоўтага полымя». «Найдите источник жёлтого пламени». Прочитав, парень задумался, мелькнула у него мысль интересная. Когда появилась надпись про оранжевое пламя? А тогда, когда он зелёным научился хорошо пользовать и нашёл два мощных источника этого пламени или лекарской энергии. И похоже сейчас то самое и повторилось. Он стал каждую неделю использовать оранжевое пламя и нашёл второй мощный источник этого пламени. Нашёл, можно сказать, случайно.