Альфы не делят. Кроме неё (СИ), стр. 62

Теплее.

Гуще.

Тяжелее.

На столе стояли блюда, от которых раньше у меня текли слюнки — румяная свинина под густым винным соусом, картофель, пропитанный жиром и травами, хлеб, ещё тёплый из печи.

Передо мной лежала утка.

Запечённая грудка, аккуратно нарезанная, с хрустящей корочкой.

Мой выбор.

Моя граница.

Я почти не поднимала взгляд.

Зато видела краем глаза, как Норд и Рейн спокойно едят свинину. Аппетитно, без лишних мыслей. Для них это просто еда.

Для меня — нет.

Я отрезала небольшой кусок утки, но так и не донесла до рта.

— И сколько ты ещё будешь это продолжать?

Голос отца прозвучал неожиданно.

Спокойно.

Но слишком прямо.

Я замерла.

— Что именно? — тихо спросила я, хотя уже знала ответ.

Он кивнул на мою тарелку.

— Чтить память своего поросёнка и отказываться от нормального мяса.

Тишина.

Я медленно подняла на него взгляд.

— Это был не «просто поросёнок», — сказала я.

— Кира, — он вздохнул. — Это было давно.

Я сжала вилку.

— И что?

— Ты уже взрослая.

— И?

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение.

— И это не меняет того, что случилось.

Он нахмурился.

— Это жизнь.

— Это была моя жизнь, — тихо ответила я.

Пауза.

Тяжёлая.

Я опустила взгляд в тарелку.

— Из-за вас у меня осталась эта… — я замялась, подбирая слово. — Травма.

Мама тихо вздохнула, но ничего не сказала.

Норд рядом со мной чуть повернул голову.

— О чём вы? — спросил он спокойно.

Рейн тоже отложил вилку.

Отец хмыкнул.

— О её поросёнке.

Я закрыла глаза.

— Пап, не надо…

Но он уже продолжал.

— В детстве дед подарил ей поросёнка, — сказал он, глядя на них. — Она к нему привязалась.

Я медленно выдохнула. Слишком поздно. Рейн нахмурился.

— Поросёнка?

Я открыла глаза.

— Обычного, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но он был…

Я замолчала на секунду.

— Он был умный.

Я невольно улыбнулась. Слабо. Но улыбнулась.

— Как щенок.

Перед глазами всплыло. Маленький розовый комок. С чёрным пятнышком у уха.

— Он везде за мной ходил, — продолжила я тихо. — Куда я — туда и он.

Я посмотрела в сторону, будто могла увидеть это снова.

— Когда я приезжала сюда на выходные… мы бегали по полю.

Я усмехнулась.

— Он пытался меня догнать. А потом наоборот — я его.

Рейн слушал. Очень внимательно. Норд — тоже.

— Я его кормила с ложечки, — добавила я. — Представляете?

Я провела пальцем по краю тарелки.

— Он даже научился ждать, пока я скажу «можно».

Пауза.

— Это было моё первое животное.

Тишина стала другой. Не неловкой. Тяжёлой. Отец вздохнул.

— Надо было тогда взять тебе котёнка или щенка, — сказал он. — Но в городе у нас не было бы времени за ним следить.

Я ничего не ответила. Потому что это не имело значения. Норд тихо повернулся ко мне.

— Что было потом? — спросил он.

Я замерла. Пальцы сжались на вилке. Я опустила взгляд. Начала ковырять утку, хотя есть уже не хотелось.

— Потом… — повторила я.

Голос стал тише.

— Потом прошло два года.

Я глубоко вдохнула.

— На мой день рождения собралась вся семья.

Я видела это, как будто снова была там. Дом. Шум. Голоса. Смех.

— Приехали все, — продолжила я. — Родственники, знакомые…

Я сглотнула.

— Был большой стол.

Я подняла взгляд на этот же стол. Только сейчас. И вдруг всё смешалось. Тогда и сейчас.

— Ужин был… — я замялась.

Слово застряло.

— Хорошим.

Тишина. Никто не перебивал. Я чувствовала, как внутри что-то сжимается.

— Но я тогда не знала, — добавила я тихо.

Пальцы перестали двигаться. Я просто держала вилку.

— Что главным блюдом стал… — голос дрогнул.

Я закрыла глаза.

— Сам Пигги.

Тишина. Абсолютная. Я не смотрела ни на кого. Потому что не могла. Перед глазами вспыхнули воспоминания. Стол. Тарелки. Запах. И пустой загон.

Я помню, как искала его. Как звала. Как думала, что он просто спрятался. А потом… Я резко выдохнула. Слишком резко. Словно вынырнула из воды.

— Я не знала, — повторила я, уже тише. — Пока не…

Я не договорила. Не нужно было. Мама отвернулась. Отец смотрел в стол. Норд не двигался. Рейн тоже.

— С тех пор я не ем свинину, — сказала я.

Просто. Факт. Я открыла глаза. Посмотрела на свою тарелку. Потом — на их.

— Не потому что не могу, — добавила я. — А потому что не хочу.

Пауза.

— Для вас это просто мясо.

Я подняла взгляд.

— Для меня — нет.

Тишина затянулась. Но в этот раз она не давила. Она… принимала. Норд медленно отложил вилку. Рейн сделал то же самое. Я заметила. И что-то внутри чуть отпустило. Отец тяжело выдохнул.

— Мы не думали, что ты так это воспримешь, — сказал он.

Я усмехнулась.

Горько.

— Я тоже не думала.

И это была правда. Потому что в тот день я впервые поняла, что не всё в этом мире можно принять.

И забыть. Некоторые вещи остаются. С тобой. Навсегда.

Когда тишина за столом стала слишком густой, слишком тяжёлой, я уже не знала, куда смотреть.

На тарелку — нельзя. На отца — сложно. На них… Я перевела взгляд на Норда. И в этот момент почувствовала, как его рука мягко накрывает мою ладонь.

Тёплая.

Уверенная.

Без слов.

Я сжала пальцы в ответ.

Он чуть улыбнулся — едва заметно, но этого хватило, чтобы внутри стало спокойнее.

Рейн рядом тоже молчал, но я чувствовала его присутствие так же ясно, как дыхание.

И вдруг я поняла, что больше не хочу продолжать этот разговор.

Не здесь.

Не сейчас.

— Нам нужно возвращаться, — сказала я.

Голос прозвучал тише, чем я ожидала. Но достаточно твёрдо. Отец поднял на меня взгляд.

— Уже?

Глава 84. Шторм в каюте. ( Рейн)

Двигатель нашего катера довольно заурчал, прогреваясь, но этот звук едва ли мог заглушить рычание зверя у меня внутри. Весь этот горный воздух, все эти приличные посиделки за чаем с её стариками — это была долбаная пытка. Две ночи. Две бесконечные, ледяные ночи я спал в комнате для гостей, чувствуя её запах через две стены и три слоя грёбаной побелки, и не имея возможности просто протянуть руку и прижать её к себе.

Норд, судя по его окаменевшей челюсти и тому, как побелели его костяшки на штурвале, чувствовал себя не лучше. Мы оба были на пределе. Быть цивилизованными гостями в доме её отца — задача не для Альф в период после полнолуния. Нас буквально разрывало от необходимости пометить территорию и напомнить всему миру, а в первую очередь самой Кире, кому она принадлежит.

Как только мы отчалили от пристани и берег начал скрываться в тумане, Кира, не подозревая о буре за своей спиной, решила спуститься в каюту, чтобы сбросить куртку. Плохая идея, злючка. Очень плохая.

Я сорвался с места прежде, чем она успела коснуться ручки двери. Моё терпение лопнуло с сухим треском. Я настиг её уже внизу, в тесном пространстве каюты, где пахло деревом и солью. Одним движением я захлопнул дверь и прижал её к переборке, вжимаясь всем телом.

— Ты хоть представляешь, — прорычал я ей в самые губы, жадно вдыхая аромат её кожи, который за эти два дня стал ещё слаще, — как сильно я хотел сделать это в гостиной твоего отца?

Она вскрикнула, но не от испуга — в её голосе была та же жажда, что и у нас. Мои руки, не дожидаясь приглашения, залезли под её кофту, обжигая кожу. Мне было мало просто касаться её, я хотел впитать её в себя. Две ночи без её тепла, без её стонов, без этого сумасшедшего пульса под моими пальцами превратили меня в голодного пса.

Дверь каюты снова распахнулась, впуская Норда. Он не стал ничего говорить. Его взгляд, горящий расплавленным золотом, сказал всё за него. Он запер замок и медленно начал стаскивать с себя куртку, не сводя с Киры глаз.