Освобождение Агаты (сборник), стр. 94

Я почему так подробно пишу? Просто не хочу, чтобы какие-то неясности остались насчет шести лет нашего разнузданного разврата. Потом, два года спустя, рассказала Алена мне все это как-то в ординаторской, когда я дежурил, а она платный прием вести осталась. Тогда Алена с удивлением призналась, что ей не пришлось ни по сыну, ни по родителям даже толком поубиватъся: на руках у нее сразу оказался муж, несколько недель пролежавший между жизнью и смертью в нашей реанимации! Похороны, которые организовывали свои же коллеги, прошли для нее как-то между делом, в мыслях о многообразных неутешительных показателях гаснущей мужниной жизнедеятельности, и свежая рана затянулась, как под анестетиком, потому что все силы души сразу же сосредоточились на одном: не отпустить хоть этого! Когда Толяна перевели к нам в отделение, она койку себе у него в палате поставила — как теперь у меня, ха! — ну, и дедка за репку, бабка за дедку — вытянули его всем миром… А когда муж оказался дома, душа его потребовала срочно найти виноватого — тоже понятное дело: на себя одного такую вину взвалить — не потянешь. Виновный быстро нашелся — под боком, можно сказать: а зачем Алена накануне одна на дачу уехала? Знала, же, что мужа могут вызвать, и из него водитель никакой будет! Ведь если б она за рулем была, — ничего бы не случилось! И вообще — что за фантазия ей припала в этом году так рано выезжать — никогда же раньше июня не собирались! А мать свою, дуру, почему не укротила — не подождать было денек?! И вообще, экспертиза показала, что там тормозные колодки поистерлись — именно из-за того, что она их вовремя не заменила, все и случилось, а он человек занятой, ему некогда по сервисам мотаться! А дачу она что — раньше подготовить не могла? Это он от стола днем и ночью не отходит, а она только знай на приемах халат просиживает — могла бы и время выбрать, не загнулась бы! А вот теперь из-за нее, суки… И почему это она на час позже приходить повадилась — что, муж инвалид, так она по кобелям мотается, горит у нее там?

Эта лавина желчных слов встречала Алену ежедневно после изматывающего рабочего дня — и поток оскорбительных обвинений аккомпанировал всем ее вечерним трудам, как то: смена мужниных памперсов и калоприемника, промывание его стомы (это дырка такая в боку для отвода г…а, на случай, если ты не знаешь), приготовление отдельного, предписанного диетой ужина для мужа, и уборка, и стирка — и чем там еще жены по совместительству занимаются…

Через два года, после того нашего вечера откровений в ординаторской, Алена сломалась. Ты готов осудить ее? По факту мы, конечно, прелюбодеи конченные, но так ли это на самом деле? Не допускаются ли некоторые исключения из правил в виде гераньки в горшочке для белой мышки под стеклянным колпаком? Пожениться мы не могли по определению, но шесть тяжелых и страшных лет я был ее маленькой вентиляционной отдушиной, а она — моей. А насчет разврата… Я мужик, со мной все ясно, а что до нее… Алене, наверное, это вообще не требовалось, она говорила, что для нее секс вообще не плотское, а душевное наслаждение, типа, радость близости с любимым, — ну, того мне не понять, хотя и от других баб раньше слышать приходилось… Я привык к ней, доверялся и жаловался — все как положено. Ожидал дельных советов и получал их. Ну, и опять же — проза, а куда денешься: джинсы постираны, рубашки наглажены, в холодильнике рассольничек… Приходила, правда, ненадолго, мчалась домой, врала там что-то. Мне было легче, конечно, и я твердо знал, что как только муж ее из земной юдоли выступит, — а он к тому шел потихонечку, мы оба, как врачи, понимали, — то немедленно станет эта чудная женщина моей женой перед людьми, не только перед Господом… Так и случилось, как видишь…

Но так не должно было случиться, Санек.

Глава 4

Такие состоявшиеся женщины

Вика включила обогрев стекол — и запотевшее ветровое немедленно прояснилось. Домой? Предыдущий заказ она сегодня утром отправила, а следующий — ерундовый: этикетка для винной бутылки, что-то кубанское… Нарисуем казачку — костюм в Интернете посмотреть, а шрифт… может, «устав»? Ладно, это в любом случае завтра… Значит, через четверть часа она будет хрестоматийно стоять у своего усеянного каплями окна, с высоты последнего семнадцатого этажа (на двести тысяч дешевле оказался — не кот начхал) тоскливо наблюдать недалекую, в час пик небыструю рубиново-золотую реку Московского проспекта сквозь сероватое густеющее марево. И — да, все-таки ждать звонка на неизвестный Виктору новый номер телефона! Легко или нет, а вычислил бы: в наше время стоит только захотеть по-настоящему! Милая моя, угомонись со своими мечтами: да если он хоть имя твое еще помнит, так потому только, что у вас они одинаковые… почти…

Именно в эту минуту проснулся и призывно залился новенький смартфон — опять у Вики, как и весь последний месяц, при звуке этой нейтрально-светлой мелодии на миг прострелило сердце: вдруг?!! Сколько длинных и вполне оформленных мыслей может проскочить в голове за те короткие секунды, что вылавливаешь аппарат из сумки и отбрасываешь крышечку! На этот раз Вика успела дать себе страшную клятву, что сегодня же установит на его номер отдельную, какую-нибудь громовую музыку, типа Баха — та-та-та-там, та-та-та-там — чтоб уж точно не ошибиться, и при остальных вызовах не вздергиваться так панически, рискуя каждый раз схлопотать сердечный приступ. Открыла — экран сиял морковного цвета веснушками и очаровательной редкозубой улыбкой: племянник Павлушенька, одиннадцати лет отроду. Конечно не забыла, миленький, он у меня и сейчас на заднем сиденье лежит… Когда, когда… да сегодня и завезу… скоро… поки-чмоки… Этот старый планшет у нее уж сколько пылился без дела — а ребенку все радость, от матери и такого не допросится.

Конечная точка маршрута нарисовалась сама собой: отчий дом, принципиально покинутый, наконец, два года назад вопреки едким упрекам и мрачным предсказаниям матери и надутому неодобрению младшей сестры. За год до этого Вике свалился, как метеорит в огород, небывалый заказ — единоличный дизайн-проект и авторский надзор оформления респектабельного двухэтажного ресторана, и работа пошла настолько гладко и безконфликтно, что вскоре не осталось и тени сомнений: это — один из редких даров Небес, неких долговременных беспроцентных ссуд, положенных время от времени каждому человеку, и уж только от него зависит грамотное вложение сего оборотного капитала — и размер прибыли. Тут главное — слушать только себя и не поддаваться на провокации ложного человеколюбия и болезненного чувства долга. «Ах, как удачно! — возрадовалась мама. — Теперь мы на нашем участочке быстренько построим жилую времяночку и выкопаем колодчик, грядочки с клубничкой разобьем, петрушечку с морковочкой посадим, парничок с огурчиками-помидорчиками устроим, — и будет наш Павлуша летом витаминчики кушать и в речке купаться, а на зиму мы закруточек понаделаем…». И сердце Вики умилительно качнулось было в сторону доброделания — хорошо хоть не успела дать положительное обещание — тогда уж точно ей слаженно вывернули бы руки. Но засветилась в мечтах, как бы уже и собственных, солнечная полянка с домиком-пряником, пригрезились сладкие чудо-ягоды под крупными рельефными листьями — и стукнуло в голову: стоп! А кто будет руководить постройкой, убиваться над грядками, трудиться над заготовками — и до кучи три месяца в году, то стуча зубами от обидного летнего холода, то погибая от долгожданной жары, приглядывать, чтоб обаятельный сорванец Павлушенька не утонул в упомянутой речке? Да кто, кроме нее, которая «все равно целыми днями ничего не делает», а «дурацкие картинки можно и на даче рисовать»?! Это мать с сестрой — «ломовые лошади, от работы не продохнуть», а сестра вообще «ребенка одна, без мужа, тянет, да еще в такое время»… Она им обязана. Как дочь, как сестра, как тетя, как человек, как христианка. Конкретно сейчас — купить себе ради них веселенький дощатый гроб на шести сотках… Но ведь Господь не учил любить ближних больше самого себя, Он заповедал любить их — в той же мере… Она внесла весь свой гонорар целиком в качестве первого взноса за миниатюрную квартирку под крышей хрупкой дешевой многоэтажки: студию с прихожей и даже кладовкой, куда вполне влезал полуторный диван.