Освобождение Агаты (сборник), стр. 93

Короче, вот как дело было. Муж ее — звали Анатолий, и меня при звуке этого имени совсем не передергивает — работал в нашем же Гадюкино, только на гинекологии, и, кроме всего прочего, ради небольшой денежки на полставки дежурил по санавиации. Может, знаешь, что это такое: когда где-то в далекой области приключится БП (это, надеюсь объяснять не надо), а местная хирургическая или какая там еще бригада стоит вокруг стола помытая и в позе крайнего изумления, то туда срочно направляется на «скорой», если получится, а чаще на вертолете подмога: команда опытных профильных медиков. У них дежурства суточные в прямом смысле, с полуночи до полуночи. Я тоже одно время, когда детей тянуть надо было всерьез, так калымил — и ничего, знаешь, чаще всего деньги поступали по принципу «солдат спит, а служба идет». Если вызов — то не дальше Луги какой-нибудь, да и пока доберешься, в машине выспишься, — а там больного уже своими силами вытянули… или не вытянули; матюгнешься — и в обратный путь. Так и Толик Аленин ездил — годами. Семья, казалось, крепкая, жили дружно, без особой романтики, пацана растили, как раз первый класс окончил. И вот однажды, за десять минут до конца дежурства — Алена на даче была, к приезду сынка с родителями дом намывала и борщ наваривала, а само-то бите у бабки с дедом припухало — Толяну звонок на мобильный: выезд-вылет в какую-то сельскую больницу далеко за Лодейным Полем, бригада в составе анестезиолога-реаниматолога, хирурга-травматолога и гинеколога; больная нетранспортабельна, даже до райцентра везти боятся. Ну, чего делать, нетбук (планшеты тогда еще в моду не вошли) в зубы — а ноги в руки, чай, не привыкать. Вниз спустился — уже машина с коллегами подъезжает, внутрь залез — и ахнул: наш Костик-хирург, нажратый до четвертой стадии, мешком на носилках лежит, реаниматолог над ним только головой качает. В воздушное судно Костика, как известного коллегу его, Женю Лукашина, вдвоем погрузили, а ближе к Лодейному Полю зенки он от тряски продрал и прогундосил — простите, мол, други, однокурсник вечером из Владика прилетел, как откажешь; думал, пронесет, да вишь, как вышло… — и опять в несознательность. Больница в деревне не больница оказалась, а дощатый барак с пятью лампочками, в операционной — испуганные фельдшерица с интерншей друг к дружке жмутся, дрожащими руками по очереди капельницы перезаряжают. «Три литра крови перелили, — шепчут, а у самих глаза по юбилейному рублю. — Хорошо хоть, у нас тут первой группы запас оказался… А у нее какая, даже и не знаем — откуда…». Реаниматолог Костика головой в ведро с колодезной водой макнул раза три, совместными усилиями помыли кое-как — и к столу пинками. Фельдшерица простыню откинула — а там почти, то же, что в свое время предстало перед булгаковским доктором Бомгардом [15]. Нет, хуже, гораздо хуже: ниже пояса — месиво, и ноги врозь…. (Да не смутит тебя такая картина; сам-то привык.) Все просто: отправились питерские скауты в дальний поход; на место прибыли, лагерь разбили; а эта вот дура пубертатная возьми — дай влезь на ночь глядя с биноклем на сосну, вожатых не спросясь; сук под ней сломался, она вниз — а там другой такой же, у которого обломок вверх торчал; так на него и села с разлету… Женское там все, мочевой пузырь, кишечник — насквозь… Болевой шок, кровопотеря, перитонит и прочие прелести на лице. Да и лица-то нет уже, вместо него — маска Гиппократа [16] : ну, да что тебе объяснять, врачи и попы знают. Костик только глянул — и буркалы, почти трезвые уже, — на лоб: «Да она, считай, давно покойница, нн-а; сейчас кишки лишние отчекрыжим, конец, какой останется, на бок выведем; мочеточник один перевяжем, в другой катетер сунем — и туда же; клоаку сформируем, чтоб видимость работы была; ты, гинеколог, матку уберешь со всеми причиндалами… Зашьем, что сможем, — и, глядишь, до Ладейного Поля дотянем, а там… Ну, с чем ей жить, мужики, сами посудите…». Смотрел Толян на это, смотрел, прикидывал — и, как ни крути, а видел, что Костик прав, и главное, чтобы больная прям со стола не ушла. Кивнуть уж собирался — да вдруг подбородок под маской сам вздернулся: «Не позволю, — говорит, — девку на месте губить, шанс ей дам! Ты, козел вонючий, ассистировать будешь — и только взбрыкни мне тут — враз скальпелем поперек пьяной морды пройдусь…». «Э-э, коллеги, вы полегче там! — реаниматолог от изголовья. — А ты, Углов [17] пальцем деланный, учти, что аппаратуры тут вообще никакой нет, поэтому анестезия только местная будет, а давление уже и так на двадцать делений выше, чем у трупа!». Анатолий зубы сжал: «Рискнем! Два раза не умирать!» — и понеслось. Время остановилось, но потом выяснилось — семь часов шили без перерыва на обед. По кусочкам ее сложил, как пятитысячный паззл. Бабой оставил, для которой в будущем родить не заказано, дерьмо из брюшины выгреб, кишки, как в анатомическом атласе, выложил, мочевой пузырь залатал, мочеточники приладил… Промыли, зашили, трубок, где надо, понатыкали, прокапали стотысячный раз — живи, родная! А у той уж и давление само расти начало… На обратном пути вырубился Толян — не помнил, как из вертолета в «скорую» пересел. Домой приехал, холодильник открыл, там полбутылки водки для компрессов оставалось — не уважали в семье крепкого, а тут пролечился: так стакан и шарахнул. Только голова с подушкой сроднилась — звонок в дверь. Доплелся кое-как: тесть с тещей и сынулей его махоньким на площадке. Теща — дама, как положено, голосистая: мы тут как тут, с вечера еще договорились, что ты нас на дачу везешь, а у тебя телефон отключен… И трещит, трещит… Ну, ты представляешь: сам не без тещи. И что, в этот вот стрекот пытаться вклинить свои жалкие объяснения, что у тебя полчаса как двести пятьдесят грамм во лбу? Да и не сказываются они никак — еще бы, шкаф такой, чуть не в полтора центнера весом, и водила классный, одним мизинцем водит, и трасса у них до фазенды спокойная, да и воскресенье, три часа пополудни — завтра на работу, не на неделю же их отъезд откладывать… А поспать — так, вроде, вздремнул на обратном пути, остальное на даче доберем, а уж утречком, по холодочку обратно вдвоем с Аленой покатим… И вообще, с тещей спорить — что ссать против ветра. «Грузитесь, — велел. — А я пока рожу ополосну»…

Ну и все. На пустой трассе пошел на обгон, да откуда ни возьмись — фура. Резко вывернул руль… Сам водитель, знаешь, как это бывает. Фура мимо проскочила и уехала. Их трижды перевернуло. Сын и родители жены — на месте. Сам — в инвалидное кресло навсегда: от пояса и ниже — только осколки. Хотел руки на себя наложить — кишка тонка оказалась: вдруг там действительно что-то есть? — подумал — а дальше по Шекспиру: «…и начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия [18]…» — короче, до действия дело не дошло. Так и просидел восемь лет, пока от воспаления легких не помер,

— правда, по-христиански отошел, чин по чину. До катастрофы-то он сроду в Бога не верил, слышать даже не хотел, и сына, младенцем еще, бабушке выкрасть пришлось, чтоб до церкви добежать и окрестить внучка. А как в кресле оказался, — так разобиделся на Него вдруг прямо до чрезвычайности: я, мол, девочку от неминуемой смерти спас, а мне за это — нет, чтоб орден с небес спустить герою, а Он семьи, почитай, лишил, и самого в жалкие калеки упек. Но как-то раз поутру покойного деда, которого отроком любил, уважал и слушался, не то во сне, не то наяву увидел: сел тот напротив дивана, седой бородой, длинной, как у святого Онуфрия, потряс грозно, наклонился — да и рукой Толяна за ухо. «Ты, — говорит, а сам знай себе ухо внуку накручивает, — чего Бога гневишь, нехристь? Милость Он оказал тебе по молитвам нашим: не забрал со всем багажом на суд! Девочку, говоришь, спас? За то и милость: согласился бы с Костиком твоим у стола — и лежать бы тебе на шоссе четвертым под тем брезентом. Потому как одну — спас, а скольких сгубил, абортмахер-ирод? Сказать тебе? — четыре тысячи восемь…». Толян очнулся, за ухо хватается — а оно горит, будто и впрямь дедовой ласки отведало…