Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 8

Я не стал стирать запись. Если у неё есть видео, у меня должно быть своё, с другого угла.

В приёмной Люба ждала меня с журналом.

— Михаил Алексеевич, за ночь ей выписывать по верхней строке?

— По верхней, — кивнул я. — И наблюдение, препарат, и то, что она у нас полчаса кино снимала, тоже по верхней. Привезёт муж паспорт, тогда и поговорим про скидки.

Дверь хлопнула, вошёл Саня с сумкой через плечо, красный с улицы. Он бросил сумку на стул, протянул Любе бланк и спросил, не было ли без него чего интересного, Люба открыла рот, чтобы рассказать про дамочку, а я её опередил, потому что рассказать надо было другое и всем сразу.

— Так, бойцы. Слушайте сюда, — я встал к стойке. — В кафе напротив сидел Золотарёв. Сидел долго, пил чай. Напоил Рогалика спиртным из блюдечка, чтобы Олеся позвала меня, или просто так, я не знаю. Ушёл, когда ему пришло сообщение на телефон. Сказал, что здоровается и что видеться мы теперь будем чаще.

Ксюша за стойкой побледнела. Она видела его сама, когда он приходил сюда с тростью и с Климом, кнопка под стойкой, на которую она сейчас положила руку, не глядя, была привинчена после той истории.

— Та хто ж такой этот Золотарёв? — спросила Люба.

— Тот, с тростью? — Саня повернулся к ней, потом ко мне. — Любовь Степановна, он был до вас. Мих. Он же тогда баргеста нам подкинул. Своего бронированного. С подставой. Это он?

— Он. Тот самый, с тростью. Постарел не сильно.

Саня присвистнул. Баргеста он помнил лучше меня, это он тогда прятался от Золотарёва и потом неделю рассказывал об этом как о боевой операции.

— И он сидел у Марины? — Саня ткнул пальцем в окно. — Через дорогу? Чай пил?

— Чай пил, — повторил я. — Совпадений я не люблю. Но зверёк, которого привезли, здоров, а дамочка на Золотарёва ничем не похожа, кроме того, что оба пришли в пятницу. Пока это два события. Если это одно и то же, мы это скоро узнаем.

— Товарищ главврач, — Феликс открыл глаза на жерди. — Я бы ввёл усиленный режим. Комендантский. Посторонних в стационар не пускать, сову не трогать, двери запирать, бланки убрать со стойки, этот бардак с бланками я вижу третий день.

— Вводи, — разрешил я. — Только без построения личного состава в семь утра, мне потом Люба жалуется.

Бланки со стойки действительно стоило убрать, об этом я сам думал третий день, так что Феликс попал в точку.

Пухлежуй вылез из-под стула Любы, подошёл ко мне и старательно облизал ботинок, от носка до шнурков. Усиленный режим его не касался, он это знал.

Денисов сидел на камне в десяти метрах от зверя и смотрел, как тот дышит.

Коповник лежал у самой воды, с ладонью на земле, так, как лёг три часа назад. Сено на груди медленно поднималось и опускалось, раз в полминуты. Мох на ветвях костяка, там, где он просвечивал сквозь сено, подсыхал по краям и из зелёного становился бурым. Денисов это записал.

Часовой замер он сделал по листку Петровича, по порядку, температуру мха на груди, пульсацию ладонью, сколько раз в минуту, и цвет мха по шкале, которую сам же придумал утром, от «ярко-зелёный» до «бурый». Пульсация была та же, что час и два часа назад. Он записал цифру, спрятал листок в нагрудный карман и сунул руки под мышки, потому что пальцы после ладони на холодном сене переставали слушаться.

На том берегу квадроциклы стояли там, где заглохли. Люди на них сидели боком и курили, а старший, с ружьём на плече, ходил вдоль воды туда и обратно, глядя на зверя. Ружьё он не снимал.

Матвей стоял на этом берегу, у пикапа, с трубкой в руке. Трубка была толстая, с антенной в палец длиной, шнур от неё уходил в кабину, к чёрному ящику на сиденье. Спутниковый телефон Денисов видел второй раз в жизни, первый раз в академии, на стенде, и он знал, сколько стоит минута. Матвей, по-видимому, знал тоже, он полтора часа не включал ящик и набрал, только когда старший на том берегу снял ружьё с плеча и пошёл к воде.

— Ричард. Это Матвей. У брода, — сказал Матвей в трубку. — Зверь лёг. Люди из райцентра стоят на том берегу, четверо, с ружьём. Нет, не стреляли. Стоят. Да.

Он слушал. Потом он отвёл трубку от уха и, держа её на вытянутой руке, крикнул через воду:

— Эй! Старший! Хозяин с тобой говорить будет. Иди сюда.

Старший посмотрел на трубку, на зверя, потом на Матвея. Он повесил ружьё на плечо и пошёл через брод по камням, обходя зверя по самой кромке воды, и Денисов видел, что на зверя он смотрит всё время, пока идёт, и ни разу не оступился. У пикапа он взял трубку, приложил к уху и сказал:

— Слушаю.

Что говорил Ричард, Денисов не слышал. Говорил он недолго. Старший стоял, глядя в землю, и отвечал через паузы:

— Да. Понял. Да. Уходим.

Он вернул трубку Матвею, посмотрел на зверя ещё раз, с этого берега, вблизи, и пошёл обратно через брод. На том берегу он сказал что-то своим, квадроциклы завелись, один за другим, и ушли вверх по дороге, в сторону райцентра, шум их Денисов слышал ещё минуты две, пока они не скрылись за лесом.

Матвей снова прижал трубку к уху.

— Ушли, — доложил он. — Да, все. Понял. Есть никого.

Он положил трубку на сиденье, отключил ящик и закрыл дверь кабины. Потом он посмотрел на Денисова.

— В понедельник он будет сам, — сказал Матвей. — До понедельника чтобы в лесу никого. Это он так сказал. Три минуты, — он кивнул на ящик. — Три минуты, как за бензин на месяц.

Денисов достал свой телефон. Одна палочка держалась, он набрал Михаила Алексеевича, стоя на камне и подняв телефон выше головы, как делал весь день.

— Михаил Алексеевич, — заговорил Денисов. — Они ушли. Матвей позвонил Сенклеру по спутниковому, Сенклер поговорил со старшим, и они уехали. Зверь спит. Замер ровный, пульсация та же, что в два и в три, мох подсыхает по краям, я записал.

— Хорошо, — в трубке было слышно, как Михаил Алексеевич выдохнул. — Хорошо, Кирилл. В воскресенье я приеду, посмотрю сам. До воскресенья замеры по графику, ночью каждые два часа, днём каждый час. Спать между ними. Не забывай есть.

— Понял, — сказал Денисов — Михаил Алексеевич, а комиссия? Вы сказали «сдал», а они что? Про зверя, про то, что по телефону?

Пауза затянулась, и Денисов подумал, что связь пропала.

— Записали в протокол, — сказал я. — Как положительную характеристику.

Короткие гудки. Денисов опустил телефон и посмотрел на зверя. Тот дышал, сено на груди поднялось и опустилось.

— Доктор сдал, — сказал ему Денисов. — А нас с тобой записали в протокол.

Зверь дышал.

Матвей обошёл пикап, открыл дверь с другой стороны и достал из-за сиденья термос и два стакана. Поставив стаканы на капот, он открутил крышку.

Клиника закрывалась в восемь. Люба ушла первой, с пакетом, в котором, по её словам, был шоколад для «Праги», и я не стал спрашивать, зачем ей шоколад, если торт отложен до статуса. Ксюша задержалась у стойки, убирая бланки в ящик по приказу Феликса, и ушла, когда Феликс сказал, что принимает работу. Петрович вышел из лаборатории, запер её на ключ и молча ушёл, кивнув мне один раз.

Смолина постучала в дверь кабинета в десять минут девятого.

— Вы обещали вечером, — она села на стул напротив стола, не снимая халата. — Про Броды. С утра вы не звонили, я два раза смотрела телефон, потом вы пришли и сказали «сдал», потом приехала дамочка. Я до сих пор знаю только то, что вы сказали у двери, залез внутрь и уколол.

Я рассказал по порядку, закончив поездкой в такси на Литейном и звонком, тогда зверь лёг, Денисов цел, весь в сене.

Смолина слушала молча, не перебивая, и, когда я закончил, спросила:

— Доза?

— Сто пятьдесят миллилитров. Весь шприц.

— Куда? — она загибала пальцы.

— Под грудную ветвь, снизу вверх, в самое тёплое место. Это Ядро, оно там, я под ним лежал и знаю, где у него горячо.

Она дошла до вопроса, на который я весь день отвечал сам себе и ни разу не ответил так, чтобы себя устроить.