Хороший остров I (СИ), стр. 40

— Потому что люди бывают всякие, — я помешал в ведёрке веткой, чтобы две оставшиеся рыбы не прилипли ко дну. — Ты его видел полдня, и половину этого времени он спал. У всех сейчас стресс, Дима. Твоя мама второй день ногу вытянуть не может, а я ночью в лесу сбился с дороги. Кто-то от такого злится, вот как он. На первый раз спишем на стресс.

— А на второй?

— На второй посмотрим.

Он подумал, серьёзно нахмурив лоб.

— А если он начнёт права качать, — спросил он, — вы же ему в нос дадите?

— Конечно, дам, — ответил я и усмехнулся.

Дима удовлетворённо кивнул: этот вопрос для него был закрыт, как и вопрос про Чебу.

Про себя я добавил, что в нос ему дам, конечно, не кулаком. Кулаком в такого можно бить до вечера с тем же успехом, что и об стенку. С такими здоровяками я имел дело не впервые, и бить никого из них мне не пришлось.

Две рыбы доварились. Я вынул их на крышку, остудить, и опустил в кипяток последние три, а с ними головы и хвосты для Чебу. Теперь в лагере было пять варёных рыб на пятерых, а две ушли с Леонидом вниз по промоине.

Дальше мы ждали.

Дима ждать ещё не умел и нашёл себе дело: принёс веток и разложил кольцо шире, чтобы сохло ровнее. Потом он дал Чебу воды из ладони, и тот лизнул его в палец. Обойдя лагерь на своих четырёх и обнюхав настил с дверью, Чебу сел у Ольги в ногах. Ольга его не гнала.

Я проверил дядю. Дыхание и пульс у него хуже не стали. Губы были влажные: Ольга поила его по счёту, пока нас не было.

— Хорошо, что поили, — сказал ей я.

Она коротко кивнула, не сводя глаз с промоины, куда ушёл Леонид.

— Он так и не вернулся, и Кимов до сих пор нет, — сказала она.

— Пока нет.

Солнце сдвинулось. По моему счёту, прошёл час с того момента, как Леонид выдернул рыбу из кипятка, а Кимов не было уже часа три. Я сказал им «полчаса туда», а про себя накинул час на сборы и столько же на обратную дорогу с грузом. Даже с этим запасом их время уже вышло.

Я встал.

— Схожу к ручью, посмотрю на берег.

— А я?

— А ты остаёшься с мамой.

Сходил сначала к ручью потом на берег. Там застал Леонида, который бродил по щиколотку в воде, периодически глядя на горизонт и что-то бормоча себе под нос. По моим прикидкам час уже прошёл, а ему хоть бы хны. Здоровее всех здоровых.

Значит, рыбу можно было есть.

Когда я вернулся в лагерь, снизу, из промоины, донёсся Женин голос:

— Инна, держи, пожалуйста, ровнее.

Они вышли из-за камней вдвоём и несли шезлонг. Инна шла первой, спиной вперёд, и держала его за изножье, а Женя нёс сзади за спинку. На шезлонге горой лежало всё остальное, а поверх всего по диагонали лежала Зубочистка.

Я пошёл им навстречу и подхватил шезлонг посередине. Он был тяжёлый: дерево набрало воды, да и гора на нём весила немало.

— Опускайте здесь, — скомандовал я. — Вы задержались.

— Там очень много всего, и мы не могли выбрать, — выдохнул Женя. — Инна сказала, что надо брать всё, а я сказал, что всё мы не унесём, поэтому выбирали мы долго.

— Поссорились, — уточнила Инна.

— Мы обсуждали, Инна, это разные вещи.

Они опустили шезлонг на гальку. Женя разогнулся, держась за поясницу, и тут же, вместо того чтобы сесть, полез руками в гору на шезлонге.

— Андрей, мы по дороге кое-что нашли, — начал он. — Вот, посмотрите.

И достал из-под тряпья пластиковую миску, накрытую тарелкой.

Что там, я ещё не видел, но мне это уже не нравилось.

Женя снял тарелку.

В миске сидела синяя жаба величиной с кулак, и пятна на ней были такие же чёрные, как у той, что на гнилухе. Она смотрела на меня снизу и не моргала.

— Я помню, что вы сказали утром, — заговорил Женя быстро и правильно. — Вы сказали, что жабу у ручья нельзя трогать и есть. Мы и не трогали. Она сидела на камне у самой воды, Инна накрыла её миской, а я снизу подсунул тарелку, руками мы её не брали. Но эта же не у ручья, Андрей, эта с берега, в получасе ходьбы отсюда. Значит, запрет на неё не распространяется, — он поправил очки и договорил: — и её можно. Да? Давайте её сожрё… кхм, — он тут же кашлянул, поправив очки. Видимо, вспомнил, что он все-таки учитель русского языка. — Съедим.

Дима издал звук. Ольга на двери закрыла глаза рукой.

Я взял у Жени миску и поставил на гальку, подальше от ведёрка. Жаба в миске не шелохнулась.

— Женя, не ешь синюю жабу, — сказал я. — Никакую, где бы ты её ни нашёл, сырую или варёную. Ни у гнилухи, ни на берег, ни на камне. И вообще ничего синего в рот не бери: синее здесь есть нельзя, как на красный свет нельзя идти. Запомнил?

— Запомнил, — кивнул он. Потом подумал. — А почему вы утром сказали «у ручья»?

Спросил он по делу. Запрет я привязал к месту, где увидел жабу, а учитель русского языка понял его буквально: сказано «у ручья», значит, у ручья. Дальше я решил давать правила без адресов.

— Я дал тебе информацию с лишней конретикой, — признал я. — Не думал, что ты воспримешь всё так буквально. Исправляюсь: ничего синего в рот нигде на острове. А теперь оба к ручью мыть руки, с песком и до локтя, и миску заодно отмойте. Потом будем есть.

— Мы её не трогали, — повторил Женя.

— Знаю, всё равно мойте.

Они ушли вниз, и Инна на ходу забрала у Жени тарелку, которую он так и держал в руке.

— Это та же? — спросил Дима, глядя в миску с безопасного расстояния.

— Нет, та сидит на гнилухе, а эту принесли с берега, и между ними полчаса ходу. Значит, жаба тут не одна.

— А сколько их? — спросил Дима.

— Пока две, дальше будем считать.

Жаба в миске мигнула нижним веком и снова уставилась на меня.

Я отвернулся от неё и занялся шезлонгом.

Разбирал я при Ольге и Диме, чтобы они видели, что у нас теперь есть, и чтобы самому ничего не пропустить. Шезлонг с табличкой, тот, что стоял у ствола, доехал целым. На нём можно было лежать, и я уже знал, кто на нём будет лежать с сегодняшнего вечера. Под тряпьём стоял второй контейнер, как наш, только с треснувшей крышкой, и в нём можно было держать воду или еду. Тарелок и мисок из буфета я насчитал одиннадцать и подумал, что до сих пор мы ели с одной крышки по очереди.

Большой пластиковый поднос годился под рыбу и под заслон для углей. Два полотенца и одеяло промокли насквозь, и я тут же повесил их на рейки заслона: к вечеру просохнут. Со второго спасательного жилета я первым делом снял свисток и сунул в карман: второй сигнал в лагере лишним не будет. Пять бутылок с крышками годились под воду, а четыре доски разной длины я отложил под постели.

Я сидел над этой кучей и прикидывал. За три дня я перетаскал с того берега меньше, чем они за одну ходку вдвоём. С другой стороны, я таскал ещё и дядю.

— Это всё было там? — спросила Ольга.

— Там было больше. Они взяли то, что смогли выбрать.

Кимы вернулись мокрые до локтей, с чистой миской, и сели к яме. Инна сразу посмотрела на ведёрко.

— Это можно? — спросила она, глядя на рыбу не отрываясь.

— Можно, — решил я. — Леониду хуже не стало, так что, я думаю и нас ничего не будет. С одной поправкой к правилу. Для варёной рыбы восемь часов снимаю: варёная рыба, час после пробы, если тому, кто пробовал, не поплохело. Леонид съел две час назад и ушёл на своих ногах. Это раз. А два вот.

Я взял рыбу с крышки и откусил со спины. Она была ещё горячая и мягкая, хоть и с костями, а вкуса без соли в ней почти не было, как у любой речной рыбы.

— Два, — договорил я с набитым ртом, — пробую я. Ольга, вы слышали правило? Повторите потом Жене, он любит, чтобы было точно.

— Варёная рыба и час после пробы, — повторила Ольга.

— Всё правильно.

Я раздал рыбу Инне, Жене, Ольге и Диме, а начатую пятую доел сам. Варёные головы и хвосты достались Чебу, и он ел их, прижимая лапой и косясь на Моргунов. Моргуны смотрели в другую сторону.

Ели молча. Женя разбирал свою рыбу аккуратно, по косточке, а Инна съела быстро и без остатка, как Леонид, только без хруста. Дима справился первым и облизал пальцы.