Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков, стр. 1

Коллектив авторов

Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков

I. Исторические очерки

Федор Севастьянов. Развитие «высшей полиции» при Александре I

Законность и молодой император

«Дней александровых прекрасное начало» – эти пушкинские слова прочно вошли как в историческую литературу, так и в сознание каждого человека, став чем-то вроде своеобразного исторического штампа, емко и четко определившего самую сущность первых лет XIX столетия. 12 марта 1801 года было встречено в Петербурге как праздник: люди поздравляли друг друга, целовались «как в день Воскресения Христова», не сговариваясь нарушали все запреты покойного императора: выходили на улицу в одежде, недозволенного Павлом I фасона, выезжали в запрещенных экипажах, давали волю языку, не боясь произносить исключенные Павлом I из русской речи слова, подолгу вечером не гасили свет в домах. Рассказывали даже, что по одному из петербургских тротуаров в то утро скакал гусар, сметая на скаку прохожих с криками: «Ура! Теперь все можно!» Здесь необходимо заметить, что специальным повелением Павла I было запрещено скакать по тротуарам. Эйфория вседозволенности витала в воздухе: наступило новое царствование, и молодой император Александр I, воспитанник республиканца Лагарпа, уже обещал, что при нем все будет «как при бабушке». Правда, он имел в виду не широкие возможности для казнокрадства и дворянского тунеядства, распространенных в последние годы царствования Екатерины II, а совсем другое – атмосферу уверенности общества в том, что павловский деспотизм не повторится, и верховная власть будет, хотя бы в общих чертах, действовать по изданным ею же самой законам. Еще дореволюционные историки отмечали, что в первые годы царствования «принцип, в силу которого он (Александр I. – Ф. С.)хотел и старался действовать, был принцип законности». А сочетание законности с деятельностью служб политического розыска всегда было «узким местом» для всех правительств, в том числе – русского самодержавного. Первая четверть XIX века – это время, когда повсеместно в Европе, в том числе и в сознании многих деятелей, принадлежавших к русской правящей элите, утверждалось новое понимание идеи законности.

Для Павла I воплощением законности была его воля – воля самодержавного монарха. Хорошо известен описанный еще Н. К. Шильдером случай, когда, в ответ на упоминание о законе раздраженный император ударил себя в грудь, воскликнув: «Здесь ваш закон!». «Романтический император» таким образом не просто хотел указать на то, что все русские законы персонифицированы в его священной монаршей особе. Государство представлялось Павлу I вполне в духе средневековых традиций: как большая семья, строгим, но справедливым главой которой он себя мнил. И в этом свете Павлу I было очевидно, что веление сердца отца-императора во сто крат важнее каких-то формальных юридических норм, ибо оно подсказывает самое «человеческое» отношение к его детям-подданным. На практике такая, вызванная из средневекового небытия, идея законности обернулось мелочным полицейским регламентированием всех сторон жизни русских подданных, прежде всего – столичных жителей. Александр I и его соратники понимали законность уже по-другому: примерно так, как сегодня это понятие определяется в политологии. В современной политической науке «законность» означает право данного правительства на управление государством, которое воспринято таковым в умах и представлениях граждан этого государства. Такое понимание законности не лишено оснований: история знает немало примеров, когда именно падение авторитета власти приводило к свержению правящего режима. История свержения отца Александра I – Павла I тоже подтверждает справедливость такого толкования понятия законности. И именно о таком понимании законности свидетельствуют и действия, предпринятые Александром I в самом начале своего царствования. Часто говорят, что основной их смысл выражают три слова: «отменить», «простить», «возвратить». Эго не совсем верно. Новый император не просто отменял и прощал – он руководствовался как буквой закона, которая изрядно натерпелась от Павла I, так и духом: то есть пытался добиться безусловного общественною признания своего права на управление Российской империей.

Уже 13 марта, на следующий день после вступления на престол, Александр распорядился выдать указы об отставке чиновникам, выключенным из военной службы. 15 марта действие этого указа распространилось и на гражданских чиновников. Этими указами устранялись последствия одного из самых тяжелых павловских беззаконий – знаменитой «выключки». Это исключение из службы не считалось отставкой, не давало преимуществ отставки и по самой сути своей было незаконно. Теперь все «выключенные» приравнивались к отставленным: император возвращал дело на законные основания. Следованием букве закона объяснялись почти все меры правительства в те годы: от восстановления екатерининских учреждений до объявления монарших милостей. «В течение времени, – говорилось, например, в указе о восстановлении Жалованной грамоты городам, по соображениям обстоятельств, сие государственное постановление во многих частях его изменилось и в силе своей ослабло». Ослабло, но законно отменено не было! Такой же характер носил и указ 15 марта 1801 года, гласящий: «Хотя (при Павле I. – Ф.С.) городская полиция в Санкт-Петербурге была поручена в ведение гражданского губернатора, но ныне мы повелеваем быть ей на точном основании Устава столичного города Санкт-Петербурга». А 19 марта через санкт-петербургского генерал-губернатора П. А. Палена еще раз было обращено внимание полицейских чинов, чтобы они «во всяком встретившемся случае действовали по предписанным каждому правилам (курсив наш. – Ф.С.)». Нежелание Александра I показаться в обществе нарушителем закона, очевидно, было так велико, что даже всемилостивейший манифест, облегчавший участь узников Тайной экспедиции, содержал формулировку: «Не ослабляя общей силы закона, восхотели мы на сей раз облегчить действие его».

Известно, что Павел I, как, наверное, никакой другой русский император, вносил произвольные правки в судебные приговоры при их утверждении, исходя из собственных представлений о нравственности и законе. Поэтому и попытка Александра I разобраться с этими произвольными приговорами тоже была предпринята под флагом законности. 15 сентября 1801 года (в день коронации) царь учредил специальную Комиссию для пересмотра прежних уголовных дел. Согласно указу, Комиссии надлежало разыскивать таких осужденных, «коих вины не умышленны, и более относятся ко времени и образу мыслей того времени, нежели к делам бесчестным и действительно государству вред наносящим». Вскоре компетенция комиссии была конкретизирована: в указе Александра I говорилось: «Нахожу, что обязанность ее [Комиссии] простирается на людей всякого рода и звания, а по сему и дела сужденных по военной части должны войтить в ее рассмотрение», одновременно в состав Комиссии вводился генерал-аудитор князь С. И. Салагов. Этим решением Александр I вновь продемонстрировал свою приверженность идее законности, как бы давая понять, что закон один для всех, как, в прочем, и беззаконие. Вместе с тем, интересной чертой Комиссии является тот факт, что в силу данного ей наставления, она могла лишь ходатайствовать перед императором о смягчении участи осужденных, понесших более строгое наказание, чем было положено по закону. Это делало невозможным сосредоточение деятельности Комиссии именно на упорядочивании приговоров, приведении их в полное соответствие с законом: ведь Павед I по своему произволу не только отягчал, но и смягчал наказание. Среди решений, выносившихся Комиссией по различным делам, встречаются, например, такие: «Вместо следующего ему по законам большего наказания, послан на поселение без лишения его чинов и дворянства, следовательно, за силою данного Комиссии наставления, по облегчению участи его… ничего положить не может». Восстановлением законности мотивировалась и отмена пытки, также последовавшая в сентябре 1801 года. Сделать этот шаг побудил Александра один дошедший до него случай из судебной практики. В указе говорилось: «Взят был по подозрению в зажигательстве один … гражданин под стражу, был допрошен и не признался; но пытками и мучениями исторгнуто у него признание, и он предан суду». Он был осужден и казнен хотя неопровержимых доказательств его вины найдено не было. Это происшествие характеризовалось как «жестокость толико вопиющая, злоупотребление власти столь притеснительное и нарушение законов (курсив наш. – Ф. С.) в предмете толико существенном и важном». Но о каком-то совершенно невиданном беззаконии здесь говорить не приходится: ни для кого не было секретом, что получение признания под пыткой было явлением вполне обычным. Но Александр I, очевидно, просто интуитивно чувствовал то, что сказал бы ему сегодня советник-политолог: отмена пытки, безусловно, увеличивала законность его правления. Таким образом, в первые дни нового царствования ликвидация наследия павловского деспотизма имела в качестве идеологической основы в значительной степени именно принцип законности, которым оправдывали предпринимавшиеся изменения. И принцип этот понимался не просто как следование букве закона, а как такие действия власти, которые повышают ее престиж в глазах общества, а значит порождают признание со стороны этого общества права управлять им.