Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 10

Позже, уже при Николае, разобрались более объективно и часть приговоров отменили. Но людей с того света не вернешь.

— Бедный граф Алексей Андреевич! — пожалели Аракчеева мои спутники.

Бедный? Ты же солдат! Как ты мог бросить государственный корабль в столь ответственный момент, если тебя оставили им рулить? Николай ему не простил самоустранения во время декабрьских событий.

По моему мнению, эта история — как портрет эпохи, как приговор крепостной системе. Одной ее достаточно, чтобы понять, как все прогнило в «датском королевстве». И крах Аракчеева из-за жестокости, которой он поклонялся, — это очень символично.

— Считаю его поступок бегством во время сражения. Иван Иванович! Подготовь рескрипт, увольняющий Аракчеева от заведования императорской канцелярией и делами Комитета министров.

Дибич удивленно покрутил головой, но припомнив обстоятельства, сообразил, что я не намерен никого жалеть. Слишком многое поставлено на карту, чтобы удивляться исчезновению у царя традиционной личины дипломата и шарманта.

— Кто же вместо него?

— Позже разберемся!

— А заведование военными поселениями?

— Гнать отовсюду!

С помощью Чернышева Дибич кое-как накидал проект рескрипта.

Я подписал.

— Время, Иван Иванович! Опаздываем!

Мы быстренько переоделись и тронулись дальше в путь.

Верст за двенадцать до Евпатории, начал ощущаться невыносимый серный запах — чем ближе к городу, тем сильнее. Мы проезжали Саки.

— Воронцов хочет построить здесь грязелечебницу, — сообщил я морщившему нос Дибичу.

— Михаил Семенович не удержим как в атаке, так и на гражданском поприще, — отдал должное наместнику генерал и хохотнул: — Даже вонючие грязи готовы ему покориться.

О нашем скоропалительном визите заранее никого не предупредили. Не было ни пышной встречи, ни праздничных толп на улицах.

Город жил обычной жизнью — с восточным колоритом. То бишь с грязью, нечистотами, смрадом и неутихающим гомоном. Узкие кривые улицы заполняли фески, чалмы и бараньи шапки, из-под которых раскаленными угольями сверкали глаза караимов, армян и греков. Полунагие, загоревшие до черна татарские мальчишки, развалившись в пыли у пирамид из арбузов и дынь, криком призывали покупателей. Их отцы дремали в тени у стены. Рядом прямо на мостовой жарили шашлык или пекли на песке кофе.

— Нам нужен городской глава, — подсказал Дибич.

Сложные переговоры Байкова с местными «таксистами» выдали неожиданный результат. Нам требовалось попасть в имение «Ган-Яфа», принадлежащее… Хаджи-Аге Бобовичу! Именно Сима Соломонович, с кем виделся буквально вчера, оказался городским главой.

— Вряд ли мы его застанем, — огорчился я.

— Вы жидовинов не знаете, царь-батюшка, — успокоил меня Байков. — Это ж такой ушлый народец!

— Караимы не евреи, они талмуд отвергают, — с некоторым сомнением запротестовал я.

— Ну-ну, — не согласился со мной кучер.

И оказался прав в том смысле, что Бобович нас ждал. Прямо на пороге.

Как он сумел добраться раньше нас, он не признался. По моим прикидкам, его могли уведомить бахчисарайские татары. Они незримой тенью кружили вокруг моего флигеля в ханском дворце и наверняка шпионили. Их ласковые улыбки и подобострастие могли ввести в заблуждение настоящего Александра, но не меня.

— Мой дом в вашем полном распоряжении, государь, — низко кланялся Сима Соломонович. — Отдохните с дороги, а завтра покажу вам все, что захотите.

— Отдохнуть с дороги не помешает. Но дело прежде всего. Мне тотчас же нужно отправить в Николаев моих спутников.

— Я немедленно все устрою, государь. В порту есть турецкий корабль, готовый к отплытию. Его капитан не посмеет мне отказать.

Он отдал распоряжение слугам.

Нас проводили в дом, обставленный в восточном стиле низкими диванами и коврами на полах. В нем также имелся сераль, и Симка предложил навестить его женщин.

Сколько же у него жен и наложниц? Или гарем — это, как у турецкого султана, прежде всего жилая часть дома его хозяина?

— Давай на этот раз обойдемся без сложных визитов, — попросил я. — Не будем нарушать покой дам и давать повод для злословия в твой адрес. Я и без этого тебе доверяю.

Бобович расплылся в признательной улыбке, уловив искренность в моих словах.

А что? Разве он не доказал своей жизнью, что является другом России? Я нисколько не лукавил, когда сказал о доверии.

Слуги — или рабы? — подали кофе и длинные черешневые чубуки. От трубки я отказался, а Дибич с Чернышевым охотно согласились.

Не успели их раскурить, как из порта пришла весть о согласии капитана немедленно отплыть.

Кофе и чубуки были забыты. Пришло время прощаться.

Я крепко обнял на прощание своих эмиссаров и напомнил, как многое от них зависит.

Они ушли, заверив меня, что приложат все силы.

Что ж, карающая стрела царского гнева запущена. Теперь осталось только ждать результата.

И не заболеть!

— Не желает ли, государь, осмотреть завтра карантин? — предложил Бобович, когда мы остались одни.

Чур меня, чур! Только карантина мне не хватало! Я бы туда и носа не сунул, даже не существуй лично для меня угроза смертельно заболеть.

Эти санитарно-карантинные кордоны — неизбежное зло и великая защита России. В Османской империи, как на Балканах, так и в самом Царьграде, постоянно вспыхивали то чума, то холера, а торговые корабли развозили эпидемию по всему Черному морю.

Всю первую четверть века на Северном Кавказе свирепствовала чума, занесенная из Турции. Особенно досталось Кабарде, где она выкосила от половины до двух третей ее жителей. Прежде роскошное и сильнейшее княжество обезлюдело, что позволило Ермолову довольно легко его подчинить.

Так что без карантинных меры — никак.

Хочешь попасть в Российскую империю, изволь отсидеть две недели в специальной зоне. Все равно, кто ты есть — торговец, путешественник, паломник, чиновник, отправленный за границу по делам службы, или знатное лицо.

И молись, чтобы за это время у тебя не выскочили пятна в паху или подмышках. Прежде чем тебя выпустят из карантина, нужно пройти осмотр. Всем, даже женщинам. Да еще поклясться на Евангелии, Библии или Коране, что ты не болен.

Так что лезть в здания карантина по доброй воле мне казалось полным безумством. Зачем? Чтобы потешить любопытство? Выполнить представительские функции? Не в этот раз.

— Нет, дорогой Бобович, у меня другой интерес в Гезлеве.

Сима Соломонович не смел присесть в моем присутствии и остался на ногах. Протянул тарелку с царьградским рахат-лукумом и поинтересовался, не желаю ли я посетить кенассы и встретиться со старшим газзаном Иосифом-Соломоном Луцким, известным доброй нравственностью и широкими познаниями.

— Вы проявляли интерес к особенностям караимского вероучения. Он бы мог вам многое объяснить.

Я покачал головой, отмахнувшись от лакомства. От сладкого уже рот слипался, даже кофе не помогал.

— Снова не угадал. Знаком ли тебе человек по имени Исаак Шайтан?

Когда я задал такой же вопрос в 55-м, реакция была странной. Испуг, даже паника. В этот раз все выглядело иначе.

Реакция оказалась вполне спокойной.

— Всемилостивейший Государь! Могу я, ваш презренный раб и слуга, проявить дерзость и спросить, что вызвало ваш интерес к этому человеку?

Да уж, Сима может иметь гарем, носить разноцветные платья, уверять царя, что караимы не имеют отношения к любым поклонникам Торы, но не ответить вопросом на вопрос он не в силах.

Возникла пауза. Я ждал.

Первым не выдержал Бобович, сообразив, что перегнул палку.

— Конечно, я знаю Исаака. Он не купец, не духовник, не книжник. Всего лишь странник, имеющий некоторые таланты.

Я не выдержал и расхохотался.

— Сима, ты в Одессе бываешь?

— Конечно. И по делам общины, и по торговой надобности.

— Ну так сходи там на Привоз, купи себе петуха и крути голову ему!

Мои слова, вовсе не подобающие величию Благословенного, вышибли из городского главы дух, а заодно и броню спокойствия. Он в ужасе смотрел на меня, не понимая, что со мной произошло.