Подводная лодка "Малютка" (СИ), стр. 39

Подумал так и сразу же себя оборвал. Только переждать… Легко сказать! А вот парням придется сидеть в воде, где меньше всего вероятность, что их обнаружат, менять прямо там баллончики с кислородом. И потом как-то с помощью весел и такой-то матери двигаться в сторону Кронштадта. Сорок второй год, между прочим. Никаких GPS и прочих благ цивилизации. Все по компасу и на одной целеустремленности. В очередной раз проникся уважением к людям, которые победили в этой чудовищной войне, считай, на одной жажде жизни. Потому что так надо и потому что больше, кроме них, некому.

В небо взвилась сигнальная ракета, и сердце мое упало. Ракета была красной и взлетела она как раз примерно там, где теперь курился белесый дым на месте береговой батареи «Кёнигбсерг». Вариантов немного: или фрицы подняли тревогу, что вполне вероятно, или наши задели-таки одну из ловушек, о которых мы знали, но которые при этом все равно были невероятно опасными.

— Что-то хреновые у меня предчувствия, — проговорил Маринеско, закуривая уже неизвестно какую по счету папиросу.

Он, как и я, стоял на ходовом мостике своей субмарины, мы прекрасно друг друга видели и слышали.

— Ждем, — я стиснул зубы, уже понимая, что что-то пошло не по плану, но пока отказываясь это принимать.

Томительное ожидание потянулось дальше, а потом, когда у всего моего экипажа тоже появились нехорошие предчувствия, громыхнуло со стороны Стрельны. Да так, что взрыв в Петергофе показался хлопком китайского фейерверка. Дым в бинокль был виден черный, маслянистый, но что именно горит, разглядеть не удавалось. Слишком далеко.

— Сдается мне, что это не просто так, — медленно проговорил Вася Веремеенко, до этого безмолвно стоявший со мной рядом.

— Ждем, — я вдруг почувствовал боль от того, что руки с силой сжимали железо мостика, а я даже не замечал. — Ждем.

И мы дождались.

Глава 17

Ждать, правда, пришлось долго. Только вечером, спустя сутки после начала операции, «дьяволы» Прохватилова вышли на связь. Правда, шифрованное сообщение отправила лишь одна группа — Павла Фролова, которая была отправлена в Петергоф громить батарею «Кёнигсберг». Вторая группа под командованием Игната Буряка, чьим заданием был передвижной «Блюхер», не подавала о себе вестей. Зато почти весь день со стороны Стрельны раздавался грохот рвущихся снарядов. В текущих условиях это могло означать только одно. Они выполнили задание, но не выжили.

Мы, конечно, себя успокаивали, ловили крохотную надежду в любой мелочи, выискивали причины, почему Буряк и его парни молчали. А мне так и вовсе было особенно тошно, потому что именно с Буряком мы работали, и именно он участвовал в том нашем первом показательном учении.

Зато выжившую группу Фролова, которую немцы до сих пор искали по Петергофу, первым удалось обнаружить мне. Парни дрейфовали на резиновой лодке, время от времени подавая световые сигналы. Мои ребята — Чурзин, Соколовский и Карев — помогли им подняться на палубу, и тут обнаружилось, что пассажиров у нас прибавилось на одного.

— Это кто? — спросил я, ткнув в промокшего и затравленного человека, неловко кутавшегося в бесформенный дождевик связанными руками.

Снова полил дождь, как будто сама Балтика решила прикрыть нас. «Малютка» покачивалась, и пленный с непривычки повалился на палубу. Сразу стало понятно, что это…

— Сухопутная крыса, — словно прочитал мои мысли Васька Трапезов, низкорослый, но крепкий парень с пудовыми кулаками. — Ратте!

Он погрозил немцу, и тот сжался. Видимо, уже был знаком с крепкой рукой водолаза.

— Это он, сволочь, сигнальную ракету задел, — мрачно пояснил командир отделения, Павел Фролов. — Пришлось под водой отсиживаться, все баллоны в итоге потратили. Ему тоже пришлось резервный отдать.

— Очень его утопить хотелось, — Трапезов буквально молнии метал в сторону захваченного гитлеровца.

— Правильно сделали, что сдержались, — заметил я, потом повернулся к немцу. — Name! Rang! Schnell!

Я словно плевался этими словами в лицо врага. Вообще-то, сам я учил английский как язык потенциального противника в холодной войне. Но Беззубиков изучал немецкий, причем знал его, как выяснилось, довольно неплохо — его память вновь подсунула мне нужные навыки.

— Oberleutnant Klaus Vogel! — зачастил пленный. — Artillerieschütze!

«Оберлейтенант Клаус Фогель, — понял я. — Артиллерист». Впрочем, тут уже не нужно быть полиглотом.

— Ишь, как охотно шпрехает! — мрачно заметил Фролов, с ненавистью глядя на Фогеля. — Вы бы слышали, товарищ капитан-лейтенант, как они преспокойно рассуждали о том, что Ленинград сносить нужно и что перед этим все подохнуть должны! Там он смелый был!

— Herr Offizier! — захваченный артиллерист понял, что именно я тут старший по званию, и просительно обратился ко мне. — Internationaler Vertrag…

— Какая тебе, якорь в печень, международная конвенция! — прорычал я сквозь зубы по-русски, но моей интонации было достаточно для понимания, и немец моментально заткнулся. — Wann werden die neuen Waffen mitgebracht?

Клаус Фогель вздрогнул, вряд ли он мог предположить, что русский капитан знает о запросе 18-й армии в адрес кригсмарине. А может, он понял мой вопрос, когда привезут новые пушки, в том смысле, когда придет замена взорванным батареям. Однако ответ Фогеля показал, что услышал он меня правильно.

— Kriegsmarine hat versprochen, dass die neuen Waffen bis Ende June oder Anfang Juli hier sein werden.

Все так и есть, как я помнил из своей прошлой жизни. Кригсмарине направит дальнобойные пушки для усиления немецкой обороны к середине лета. И эти «Шнайдеры» калибра 155 миллиметров выпьют немало крови. Читал я про них: использоваться могли как для береговой обороны, так и в поле, а развертывались на позиции, несмотря на свои габариты, всего за несколько минут. Теперь благодаря тому, что группа Фролова захватила «языка», в Ленинграде узнают об этом раньше и будут готовы.

— Грузим этого черта в трюм, — приказал я под одобрительное ворчание водолазов и моих подводников. — Бить запрещаю, он нам еще пригодится. Будет восстанавливать Ленинград в рядах других пленных.

Зазвучали смешки, настроение у людей улучшилось. Они еще не знают, что я говорю правду, а не высказываю пожелание. И этот Фогель, если останется таким же сговорчивым, действительно имеет все шансы дожить до конца войны и принести хоть какую-то пользу стране, в которую пришел как наглый самоуверенный захватчик.

— Домой! — скомандовал я, вольно обращаясь с уставом, но никто не был против. — Сухарев, Коля! Сообщи на берег, что мы везем ценный груз, а вражеские батареи горят, как дрова в печке!

— Есть!

Вновь посмотрел в бинокль в сторону Стрельны, там по-прежнему занималось зарево от горящего «Блюхера». Не было никаких сомнений, что парни выполнили свой долг. Ничего там не может полыхать так сильно и долго, кроме как взорванный дизель и сдетонировавший боекомплект.

К Кронштадтскому рейду мы шли на дизеле, уже не боясь шуметь. У немцев на берегу теперь хватает забот, а самолеты в такую погоду и поздним вечером никто выводить не будет. Зато у нас теперь наконец-то развязаны руки! Естественно, никуда не делись минные постановки, вражеские батареи на захваченных островах и авиапатрули. Зато минимум несколько недель по нашим кораблям на Невской губе не будут стрелять со стороны Петергофа и Стрельны, да и по Ленинграду прилетать будет меньше. Да, остались другие немецкие батареи, в том числе такие же передвижные, как «Блюхер», по всему периметру блокады. Но, выбив зубы врагу хотя бы в одном месте, мы облегчаем себе задачу по остальным направлениям. И я знаю, что вот-вот в районе города Луги партизаны должны подорвать еще один артиллерийский состав вроде уничтоженного группой Буряка. Не помню только точно, когда это произойдет, но уверен, что после таких новостей борьба с немецкими пушками на земле станет еще эффективней.

— Товарищ капитан-лейтенант, — нарушил молчание Миша Никитин, стоящий рядом со мной на ходовом мостике. — Они ведь погибли? Игнат… и другие парни?