Подводная лодка "Малютка" (СИ), стр. 22

Саша, как звали жену Беззубикова, вдруг закрыла ладонью рот, машинально по-женски переживая, что будет выглядеть некрасиво, когда заплачет. И тут же правда заплакала. Беззвучно, без всех этих театральных надрывов. Просто катились из глаз слезы, а она просто продолжала на меня смотреть.

Положение спасли соседи Беззубиковых, высыпавшие из своих комнат. Точно, квартира же коммунальная, мы живем не одни. Вот дядя Яша, типичный ленинградский интеллигент той поры, вот тетя Римма, Елизавета Петровна, которую все мы называли только по имени-отчеству.

— Ваня? — воскликнула она красиво поставленным контральто. — Вы вернулись? Какое счастье, какая радость!

«Счастье» она произнесла примерно как «щчастье», чем сразу напомнила старые черно-белые фильмы и позабытую в моем времени норму артикуляции. Кажется, она преподает в одной из ленинградских школ музыку.

— Сашенька, радость-то какая! — тетя Римма, несмотря на имя, звучала заметно попроще. Она всплеснула руками и даже всплакнула. — Радость, Ванечка наш вернулся!

— Товарищ капитан-лейтенант, мое почтение! — улыбнулся дядя Яша.

И тут я заметил, что все они закутаны в теплые свитера, шали, платки, жилетки, Елизавета Петровна и вовсе накинула меховое манто. Дошло, наконец, что это не для прогулки, а для того, чтоб согреться. Отопление в доме еще печное, его построили, как подсказала мне память предшественника, в конце прошлого века. Еще при Николае Втором.

— Топите? — спросил я, ощутив, что температура в квартире все же еще далека от уличной.

В этот момент Сашка, Беззубиков-младший, наконец-то отлип от меня — наверное, теперь ему нужно было общение. И точно…

— Папа, а ты немцев подбил? А сколько? Кораблей или подводных лодок? А ты сам торпеды пускаешь? Ты насовсем приехал? Нет? Ну хоть на недельку? А потом опять в море? Новый год скоро!

— Санька, дай отцу выдохнуть, — супруга уже потихоньку приходила в себя, отбиваясь от суетливых соседок.

— Так, товарищи соседи! — подхватил настрой дядя Яша. — Давайте дадим Ивану Ивановичу побыть с семьей. После успеем поговорить.

Александра с благодарностью посмотрела на него. Я разулся, и мы прошли в нашу комнату.

Поставив на пол старый грубый мешок, в который сложил несколько своих пайков, шагнул навстречу жене и сыну. Во мне боролись две мысли: могу ли я обманывать этих безусловно хороших и порядочных людей, обнимая их, и могу ли я их не обнять, ведь им это так по-человечески необходимо. Все-таки сгреб в охапку, прижал к себе. Маленький Санька обхватил нас своими ручонками, уткнулся лбом, стараясь касаться и матери, и меня.

— Почему ты не сообщил, когда вернулся? — спросила она, и в голосе было столько горечи и обиды, что мне стало по-настоящему стыдно. — У Куперманов есть телефон, он ведь еще работал… Была связь. Почему я узнала о том, что ты жив, от жены Гордова?

Она отстранилась, сурово посмотрела на меня, и в этот момент захотелось провалиться сквозь землю. А ведь так и есть — о подлодке думал, о стране думал, а о людях, которые ждали только и исключительно меня… О них-то забыл, хотя в Финском заливе, когда поднимал морякам боевой дух, рассказывал о семье. Опять не знаю, как это объяснить с точки зрения науки и логики. Да и зачем объяснять? Кому от этого станет проще? Нет, это по-другому работает.

— Прости, Сашенька, — сказал я, и слова эти дались удивительно легко. — Столько всего случилось… Я виноват, признаю. И жалею о каждом мгновении, что заставил тебя переживать. Обещаю, так больше не будет.

— Обещают эвакуацию, — как будто бы невпопад сказала она, но я каким-то особым чутьем понял, что Беззубикова… нет, все же меня — простили. Без истерик, надутых губ и молчания. Другое время, другие люди.

— Поскорей бы, — ответил я, обнимая внимательно слушавшего нас Саньку. — В Ленинграде становится очень опасно, а будет еще хуже.

— Пойдем сядем, — предложила она, смущенно улыбаясь, и я тоже улыбнулся, поняв, что мы все это время стояли посреди комнаты.

Мы сели на аккуратно застеленную кровать у стены. Красивое, но уже старенькое покрывало, сложенные подушки. Напротив, у другой стены — кроватка поменьше, Санькина. Простенькая, деревянная. Как и игрушки на полу: конь-качалка, грубо вытесанный грузовик, в кузове которого удивительно ровно стояли красноармейцы в буденновках и с винтовками, увенчанными трехгранными штыками.

Потемневший от времени сервант, забитый книгами, наверху трогательная кружевная салфетка — из тех, что в моей прошлой жизни пренебрежительно называли «бабкинскими». А здесь это удивительно мило. Как и этот мальчишка, восторженно смотрящий на меня, большого и сильного, во флотском бушлате. И эта совсем молодая женщина, осунувшаяся от уже бьющей по здоровью блокады, но при этом удивительно красивая.

Она что-то говорила, рассказывала об их с Санькой бесхитростном быте, о том, что соседи Дейчи уже уехали, успели еще до окончательного окружения. О том, что к дяде Яше заходит его племянник Миша, сын сестры Аськи, и их дочка Лялька. О том, как встал водопровод, и за водой приходится ходить на речку. А там…

Александра выразительно показала одними глазами, что видела погибших. От бомбежек ли, замерзших — переспрашивать, уточнять не хотелось. Бедные, как же они тут живут… Поскорее бы их вывезли из голодающего города. И я вдруг осознал, что хотел бы быть с ними, по-настоящему узнать жену и передать опыт сыну, но большую пользу стране и людям смогу принести на боевом посту, поэтому должен быть именно там. Такой вот жестокий выбор без выбора. Но Александра — Сашенька — из того поколения, что пережило несколько революций и гражданскую войну. Это потом уже мы начали постепенно расклеиваться. А из этих людей можно было гвозди делать, причем, что особенно интересно, женщины даже так оставались красивыми. Потому что и красота была совершенно другая.

— А помнишь, еще позапрошлой зимой чуть дом не сгорел? — вдруг спросила жена. — Холод был нестерпимый, до минус тридцати трех… И дядя Фима, водопроводчик, вместо того, чтобы трубы отогревать водой, просто взял паяльную лампу. И вспыхнула пакля, которой все было утеплено.

— Да уж, повезло тогда, чудом успел потушить, — в голове промелькнули чужие воспоминания.

— Это как раз Мишка ему помог, сын дяди Яши. А как по улицам пробирались, помнишь? Все во льдах, и прохожие как челюскинцы… — лицо Александры помрачнело. — И мы ведь тогда думали, что это страшная проблема. Ругались, возмущались. Знали бы тогда…

Не знали, подумал я. Война тогда тоже шла, только другая, советско-финляндская, и тоже было тревожно. Поезда хуже ходили, потому что военные составы все забивали. Но все равно не так… Хоть и граница с финнами тогда проходила всего в сорока километрах от Ленинграда. Но именно сама война была далеко. А потом уже следующая зима, сорокового и сорок первого, оказалась последней мирной.

Александра молчала, притих и Санька, катавший всего минуту назад возле наших ног свой игрушечный грузовик с красноармейцами. И эту тишину нарушал только звук ленинградского метронома, раздающийся из «черной тарелки», маленького репродуктора, что массово выдавались горожанам вместо радиоприемников и были в каждой квартире. Борьба с вражеской пропагандой и одновременно с этим простой, надежный способ городской связи.

— Внимание! Говорит Ленинград! — я ждал, что «черная тарелка» заговорит, чтобы можно было на нее отвлечься, чтобы ушла тишина. А потом взял жену за руку.

— Мы потопили вражескую подлодку, — сказал я то, о чем поведал пассажирам трамвая, пока ехал сюда.

— Расскажи, пап! — чуть не подпрыгнул Санька. — Расскажи, расскажи!

Я улыбнулся, глядя на Сашек, и стало неожиданно легко. Говорил, а меня внимательно слушали, переспрашивали, округляли глаза. И я даже не заметил, в какой момент перестал считать Беззубиковых чужими. Мне с ними было спокойно, легко и просто.

— Пора, — с настоящим, ни на грамм не наигранным сожалением сказал я, когда пришло время уходить. — Прощаться не будем.