Подводная лодка "Малютка" (СИ), стр. 20

— Во дает Елизавета Ивановна! — Ваня, тем не менее, понял меня по-своему, и это спасло от продолжения невнятных объяснений. — Активная девушка, даже вы о ней как-то услышали. Говорил же я, далеко пойдет!

— Далеко… — задумчиво проговорил я.

Вот уже скоро, как раз в эти ноябрьские дни, знаменитая подпольщица попадет в плен к оккупантам. Предатели выдадут ее, и совсем юную девушку, девчонку, которой исполнилось лишь двадцать три, расстреляют на глазах местных жителей. Но даже перед лицом смерти она не побоится сказать, что победа СССР неизбежна, и скоро фашистов погонят обратно.

Я сам не заметил, как стиснул кулаки. До боли в костяшках, аж кожа побелела.

— Товарищ командир? — никто уже не смеялся, а трюмный Лейченков смотрел с неприкрытой тревогой.

— Вот чтобы такие люди жили и строили счастливое будущее, мы с вами и выходим в море, — я поднял взгляд на Ваню, на других своих подводников, кто был в этот момент в торпедном отсеке и по совместительству камбузе.

Всех не спасти, с горечью осознавал я в этот самый момент. Но уберечь по максимуму, отвести удар там, где можно — за один только данный мне шанс я буду ходить под водой столько, сколько потребуется, и даже больше!

К середине дня 19 ноября я увидел в перископ туманные очертания скалистого острова. Судя по навигационным данным, за которыми тщательно следил штурман Веремеенко, мы приближались к Гогланду. Как только прозвучало это название, экипаж, изнуренный затяжным и полным опасностей возвращением, заметно воодушевился. В голосах добавилось бодрости, жизнерадостности. К зиме все войска с Гогланда эвакуируются, но пока он наш. И потом к нам вернется, останется нашим, насколько я знаю из будущего. Потому что нельзя было потерять остров, с которого невооруженным глазом видны южные берега Финляндии, Нарвский залив и побережье Эстонии.

А сейчас он выполняет свою важную роль перевалочной базы, пока идет эвакуация с Ханко. Еще целых две недели транспорты будут вывозить технику, бойцов и припасы. И сегодня, если мне память не изменяет, как раз выходит новый конвой. Тот самый, о котором мы говорили с Трипольским.

— Сухарев! — позвал я радиста. — Радиограмму на берег!

— Есть!

— К всплытию!

Едва мы поднялись на поверхность, Коля сразу же занял свой пост в радиорубке, принялся настукивать морзянкой о нашем возвращении. А то нервы у всех на пределе, в составе конвоя, скопившегося в районе Северного маяка, есть боевые корабли, еще шандарахнут по нам. Кто будет разбираться, чей перископ торчит из воды?

Погода была ужасной, Балтика показывала свой суровый норов. Волны бились о борта «Малютки», перехлестывали через палубу, порывы ветра бросали в лицо ледяные соленые брызги. Но я все равно с удовольствием поднялся на ходовой мостик, вдыхая холодный воздух вперемешку с прогорклым выхлопом дизеля. Со мной рядом встали Веремеенко, Паша Гордов, наш инженер, и Миша Никитин, выступивший заодно в роли сигнальщика. Тесновато, но мы друг на друга не в обиде. Идем вдоль северной оконечности пока еще нашего Гогланда.

— Отходят, — проговорил Вася, вглядываясь в корабли, растягивающиеся в походный ордер.

— Прорвитесь, ребята, — тихо прошептал Миша, но я его услышал даже сквозь шум дизеля и рев волн.

— Дойдут, — уверенно заявил я. — Прорвутся.

Мы двигались в сторону Ленинграда, с кораблей нам сигналили, мы отвечали. А я так еще смотрел на спасательный конвой, и сердце сжималось. Вот «Вирсайтис», морской тральщик и сторожевик, построенный еще в Германской империи, прослуживший во флоте независимой Латвии и теперь входящий в состав КБФ. В Первую Мировую был грозной силой, но сейчас со своей надсадно дымящей трубой, маленький, тихоходный — он не производил впечатления настоящего боевого корабля. «Азимут», еще меньше и старше, построенный после Русско-японской войны. И тральщики с малыми охотниками. Вот это, кстати, уже по-другому, не так, как было в моей истории. Во-первых, тральщиков больше, а во-вторых, катеров-охотников вовсе в этом конвое не было. Может быть, все эти меры вкупе с добытыми нами координатами минных полей и потопленной финской подлодкой помогут уменьшить потери. «Азимут», насколько я помню, должен подорваться на обратном пути, «Волнорез» — напороться на всплывающую субмарину. Но теперь-то все по-другому?

Мы разошлись с конвоем и двинулись дальше в сторону Ленинграда.

Блокадный город встретил нас заревами пожаров и протяжным сигналом воздушной тревоги. Где-то вдалеке, примерно над Выборгским районом, кружились немецкие самолеты, а то тут, то там, под грохот артиллерийской канонады, сверкали вспышки разорвавшихся зенитных снарядов, повисая в воздухе дымными пауками.

— Не успокаиваются, твари, — проскрежетал зубами Веремеенко.

Мы входили через Петровский фарватер в Малую Неву, и я невольно залюбовался видом без жуткого скелета Западного скоростного диаметра. Поймал себя на мысли, что сейчас, в это время, город гораздо красивее, чем в оставленном мной будущем. Даже несмотря на войну. Мы уже привычно шли с чуть большим погружением, тщательно выбирая маршрут движения, но я все равно при каждом удобном случае поглощал глазами окружающую действительность — пожарные машины, перекрашенные для маскировки в армейский хаки, санитарные кургузые автобусики, артиллерийскую батарею на Серном острове еще без моста Бетанкура.

Слева по нашему ходу пришвартованный к берегу эскадренный миноносец «Стойкий», уже на зимней стоянке. А вот Тучков мост, он еще деревянный, на деревянных же опорах. За ним плавбаза «Исеть», рядом бывшая британская, а теперь наша подлодка L-55. И еще выше, уже у самого моста Строителей, справа по ходу, наша старушка «Аэгна».

На центральном цоколе Пушкинского дома, давшего приют трем экипажам «Малюток», выделялся пост противовоздушного наблюдения, даже отсюда видно, что сегодня там дежурят девчонки. Маленькие, худющие, в трепещущих на ветру шинелях не по размеру. А на берегу — черные бушлаты наших подводников. Узнали, что мы возвращаемся, чайки на хвостах принесли, и теперь встречают.

Вот они, родные: Руссин, Гладилин, Эпштейн, мужественный грубиян Маринеско. Смотрят на нас с радостью и немного с завистью. Белой, конечно же, завистью. Мы вернулись живыми из боевого похода, пусть уже и явно последнего в этом тяжелом 41-м году. А они уже остались без моря и изнывали от невозможности выйти на оперативный простор. Надеюсь, новость, что мы принесли, обрадует их, распалит погасшие было без походов сердца.

— Потопили! — Миша Никитин, жизнерадостный большой ребенок, первым пустил эту «молнию» в ряды моряков-балтийцев. — Финнов на дно отправили! У острова Кери!

— Шутишь? — не поверил сначала Лев Костылев, командир М-77. Кстати, участник советско-финляндской.

— Какие там шутки! — прокричал Веремеенко. — «Саукко» ихнюю прямым попаданием торпеды! На марше чудь белоглазую подловили! Как на прогулке шли, совсем перестали бояться! Ну, мы им и напомнили!

— Ваня! — ко мне подошел Маринеско, хлопнул от всей души по плечу. — Ты ли это? Верно говорят, в тихом омуте черти водятся! Открыл счет, бродяга бакинский!

Ко мне еще подходили, поздравляли, расспрашивали, жали руки, тоже хлопали по плечам. Я что-то в ответ рассказывал и улыбался, как самому казалось, по-детски и глупо. Потому что радовались за меня люди, которые пройдут всю войну, и на счету которых будут десятки, сотни и даже тысячи отправленных на морское дно оккупантов. И разрази меня гром, как же перехватило дыхание, когда сам прославленный в будущем Маринеско вдруг гаркнул:

— А ну, качаем Беззубикова!

Подлетая наверх, замирая на миг в воздухе и проваливаясь вниз, в заботливо подставленные руки товарищей, я думал: вот благодаря таким маленьким победам и крепнет боевой дух, и из них же складывается уверенность в Победе окончательной, с большой буквы.

— Отставить! — и только голос комбрига вернул мне былую рассудительность, а в следующий миг я уже твердо стоял на ногах, готовый докладывать.