Ненависть и свет между нами (СИ), стр. 72
— Нет, не... Не надо. Это будет неправильно.
— Тогда... Будет так.
Он проколол когтем кожу на шее, там где билалась горячая жилка, снял губами бисерную каплю, подул, чтобы не саднило, кольнул себя в уголке губ и поцеловал меня. У поцелуя был привкус железа и прохладной воды, щекотного света и ветра.
Я против него — ребенок, и он держит меня на руках, как дитя, прижимая к груди. Он обнимает, осторожно касаясь острыми кончиками когтей, проводит языком по шее, чуть прискусывает кожу и, жадно втягивая носом запах моего желания, собирает прерывистые вздохи губами.
Его ладонь на моем затылке, пальцы путаются-скользят в волосах, и я в ответ тянусь к его шелковым прядям, похожим на речные струи, собираю ладонями свет с ресниц и так же жадно пью дыхание с гладких требовательных губ.
На его коже полно почти затянувшихся рубцов и шрамов, а поверх хрупкий, как кромка льда, рисунок, тут же пропадающий, если провести рукой. А потом пальцам вдруг — горячо, и серебряные молнии прожилок наливаются золотом, пускают по коже завитки, растут-прорастают насквозь, сворачиваясь внутри меня огненной спиралью.
Я помню-узнаю, какими они могут быть, эти губы. Я помню-узнаю какими могут быть руки, каждый миллиметр, каждая клеточка. И он — тоже.
У него крылья из света и живого серебра, они тлеют по краю и ветер поет в них хрустальными бусинами. Это я — свет, я — ветер, я пою внутри него тишиной и расту-пррастаю золотом по лицу, рукам и груди, по сердцу, по сути.
Мы оба знаем, как это — потерять большую часть себя. Знаем, как это — собирать себя из осколков. Это долго. Или одно мгновение. Как лестница-спираль, бесконечная лента, замкнутая сама на себя. Насквозь-навсегда.
Я — в нем, а он — во мне. Так было. Так есть. Так будет. Потому что вечность на двоих — это....
. . .
Эста Вид-Арен сидел на макушке башни, позволяя ветру забавляться с волосами. Очень удобно носить короткие волосы, если любишь сидеть на ветру, ловить первые жемчужные сумерки и любоваться на снег. Любоваться на снег можно вечно, ни одного повтора. Над головой где-то был колокол, чтобы основы. Он прозвучал и снова сделался неосязаем. Таким и останется, пока лишенная языка чаша снова не наполнится... чем-нибудь.
Вид-Арен сидел здесь не просто так. Специально взобрался, чтобы послушать самое прекрасное исполнение создания, которое только существует во вселенной. Вздохи, тихие стоны, сладкие вскрики, нежность, свет, тепло... Он погладил прижатый между скрещенных кренделем ног футляр, приоткрыл, достал скрипку и смычок.
Улыбнулся выразительному укоризненному молчанию живого инструмента.
— Иногда желание отдать всё не так и важно. Иногда важно желание это все не отдать, — вслух проговорил илфирин, и ветер тут же разнес слова по миру. Хорошо разлетелось. — Считаете, у них не получится как мы хотели, Учитель? Значит, получится иначе. А мы им чуточку поможем. Слышите, как звучат? Это простая мелодия. Начем с начала. С любого начала. Три-четыре...
Начало
Альвине гладил свой свет по большому круглому животу и щурился на поднимающееся солнце. Рассвет был настырный, слишком ранний и яркий. Беспокойный какой-то рассвет. Неужели сегодня?
— Ты уже выбрала имена, родная?
— Конечно. Я ведь помню, что у эльве именно матери положено давать имена детям. Их зовут Ана и Янэ. Ана, Светлая, Свет-Хранящая. И Янэ, Темный, В-Ночи-Стерегущий. Очень красивые имена. Придумаешь про них сказку?
— Сейчас?
— Почему нет? Вон какой рассвет. Только начался, а уже звенит. Как будет такой рассвет на арх-речи?
— Лиерхилн, — ответил Альвине.
— Сказку. А лучше три, — быстро поправилась Анеле. — Только не как всегда, иначе.
— Хорошо.Первая. Раным-рано, едва показалось солнце, а рассветная туманная мокрядь лениво отползала за Дальний овраг, вокруг вёски встали конные оружные стражи...
Хранимые и Хранящие. Книга 1. Когда зацветет терновник
. . .
Вторая
Она ревела белугой, выла гарпией, орала мартовской кошкой. Рулады носились в воздухе, придавая ночи ни с чем не сравнимый колорит панихиды и легкий оттенок жути. Исполнялся наушумевший в магнете хит бойз-бенда «Черепки».
— И молода-я-а не узна-а-ет, какой у нага был...
На этой интригующей ноте ее с нездешней силой выволокло из кустов, не щадя ни голых рук, ни самолюбия.
Нездешняя сила была представлена в образе злющего длинноволосого мужика с мятой физиономией, на которой трогательно отпечаталась ручка, пара скрепок и монета в один чар.
Некромант и Я. Книга 1. Стажер
. . .
Третья
Ветер пробирал до костей. Руки в тонких, вытертых от долгой носки перчатках мерзли, траурная вуаль липла к губам.
Двадцать минут по раскисшей глинистой дороге. Ботинки промокли, подол черного суконного платья обметался рыжей грязью. Ботинки было жальче платья. Они единственные, и сохнуть им дольше, чем ночью спать. Ночи здесь какие-то слишком короткие, зато сумерки тянутся, как густой кисель.
Это «здесь» называлось Кронен. Четыре десятка домов, две улицы, гостиница, рыночек, три таверны. Самая приличная та, что при гостинице. Там хотя бы не разбавляют. Что и чем, только-только покойный супруг, господин Арденн, не уточнял, но регулярно оставлял в заведении часть денег, которые стоило бы пустить на починку крыши. Крыша протекала в левом крыле дома, а не у Огаста. Хотя, наверное, у него тоже. Иначе как вышло, что он, обнищавший землевладелец средней руки, вдруг оказался втянут в темную историю.
Голоса тишины. Книга 1. Время вороньих песен
. . .
— Что значит «это уже было»? Ах, я обещал иначе... Хорошо. Вот тебе четвертая. На почтовой станции в пригороде Корре к маджену Питиво, в полностью выкупленный им экипаж вломилась отчаянная девица.
— Леди?
У севшей напротив молодой темноволосой дамы был лишь небольшой, но туго набитый саквояж. Строгое темное платье, ботинки и другая нарочито простая одежда, за версту voпили о дороговизне.
— Позволите, маджен? — хоть и с запозданием, но спросила гостья, поправив сбившуюся на бок шляпку. — Я вижу здесь свободно.
— Да, — ухмыльнулся Пи. — А я вижу, что вы нуждаетесь в помощи.
Ему было любопытно, и он ничего не имел против того, чтобы скрасить остаток пути в такой очаровательной компании.
Сказки Нодлута. Книга 1. Крысолов
Конец