(Не)случайная наследница чайной (СИ), стр. 28

Я вздохнула, ставя чашки на поднос. Надо как-то выкрутиться из этой щекотливой ситуации.

— У нас ничего нет. Абсолютно. Он просто… Тогда мэра не было, и ему пришлось разбираться. Один раз. По долгу службы.

— Хм, — Марлин с сомнением поджала губы. — По долгу службы, говоришь? А по долгу сердца? Что же, по-твоему, движет им?

А что — по долгу сердца? Этот сердцеед, наверное, уже не одно сердце разбил. Ходит надутым индюком, перья распушил и доволен, что на него вешаются все подряд. Нечего ему делать в моей чайной.

— Я слишком простая для такой значимой фигуры, — выдавила я, чувствуя, как щёки предательски алеют. — Я… я просто чай завариваю. У нас даже общих тем нет.

— Это ты так думаешь, — загадочно улыбнулась госпожа Марлин. В её глазах плясали чертята. — Сомневаюсь я, что Ноарис БарЭм стал бы тратить своё драгоценное время на ту, чьи слова его раздражают. Он, знаешь ли, не любит пустозвонов, подхалимов и глупцов, которые следуют за толпой. Ты отличаешься от всех, кто его окружает.

— Госпожа… — Я уже не знала, куда деваться, чувствовала себя мышкой, загнанной в угол. Ну не рассказывать же ей правду о том, что я вообще из другого мира и времени! — Может, чаю?

— Чай — это всегда кстати, — она подмигнула. — Но от ответа ты не ушла. Как пойдёте свадебные венки выбирать — зови!

Бедный Генас, как по команде, вдруг стал чрезвычайно заинтересован полкой со специями, делая вид, что ничего не слышит. Я поставила перед госпожой Марлин чашку чая, которую приготовила для себя.

— Я максимум могу выбрать веник для выметания самовлюблённых индюков из моей чайной, — съязвила я, чувствуя, как внутри меня закипает раздражение. — Поверьте, меня куда больше интересуют продажи, чем попытки строить отношения с главным хамом этого города.

— О, дерзость — добрый знак, — довольно кивнула она, словно мои слова её ничуть не задели. — Значит, и он тебе не безразличен. У него внутри столько льда, что без огня не растопить.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь чайной скрипнула, прервав меня. Симар заглянул внутрь, увидел, что сваха Марлин всё ещё здесь, и поспешно ретировался, словно спасаясь от чумы.

Бедный.

— А ведь я его помню, — вдруг произнесла она, словно погрузившись в далёкое прошлое. — Совсем ещё мальчишкой.

— Симара? — уточнила я, немного растерянно.

— Его тоже, но в основном Ноа, — ответила Марлин, и в её голосе прозвучали нотки нежности.

Я замерла, словно меня парализовало. Даже Генас, всегда такой невозмутимый, слегка повернул голову, удивлённый неожиданным откровением.

— Моя сестра, царствие ей светлое, управляла приютом на Верхней насыпи, — продолжила госпожа Марлин, и в её глазах отразились отблески воспоминаний. — Тогда времена были другие. Жёсткие. Голодные. Мы с ней редко виделись, но о своих подопечных она рассказывала много. Особенно — об одном.

Она замолчала на мгновение, словно собираясь с мыслями.

— О мальчике с чёрными, как ночь, глазами и белыми, словно первый снег, волосами. Смышлёный, молчаливый, тихий, как мышь в углу, — она кивнула своим воспоминаниям, и на её лице появилась едва заметная улыбка. — Хрупкий был, как тростинка, один ветер — и шрамы. Но сильным стал не тогда, когда вырос. Нет. Сильным стал, когда начал драться за других. За тех, кто слабее, чем он сам.

В чайной повисла тишина — звенящая и напряжённая, словно натянутая тетива лука. Я боялась нарушить её, боялась прервать этот поток воспоминаний.

— Его не били — он вставал между. Его кормили — он отдавал свою пайку младшим. А потом ввязался в драку с тремя старшими, заступился за девчонку из новеньких — и вот тогда, — она щёлкнула пальцами, — он стал настоящим. Потому что боль себе он перенёс. А боль другим — нет.

Я молча смотрела на неё, и в голове всплывали собственные воспоминания. Дети — самые жестокие существа на свете. Я знала об этом как никто другой. Выросшая в приюте, я не раз сталкивалась с подлостью, двуличием, не сдерживаемой агрессией. И тоже постоянно ввязывалась в драки, чтобы спасти тех, кто слабее. Меня ругали, наказывали, угрожали авторитетом старших педагогов, но я не поддавалась. Именно тогда я поняла: власть, основанная на страхе, — ничто.

— Он хорохорится, — продолжала Марлин мягко, — но в душе этого мужчины не хамство, не жестокость и не злость. Он соткан не из силы, не из славы. А из боли и преданности. Инстинкт защитника всегда был его движущей силой. И именно этот инстинкт доведёт его до беды, Тейя.

Она повернулась ко мне, и в её глазах я увидела тревогу.

— Потому что когда беда рядом — он идёт в бой один.

С этими словами госпожа Марлин ушла, оставив после себя тёплый аромат гвоздики и неожиданную тяжесть в груди.

Я стояла молча, переваривая услышанное. Столько информации — всего за одно утро. Была ли она мне полезна? Не знаю. Но вдруг стало страшно. Не за себя. Не за чайную. Не за призраков, которые устали сидеть наверху и готовы со дня на день показаться Симару. Мне стало страшно за него. «Ноа сейчас в вылазке. Даже мы не знаем, куда он направился».

Я была уверена: он отправился в одиночный бой с неведомым врагом. С тем, кого они все так долго ищут.

Один на один с опасностью.

Глава двадцать вторая — Волшебный чай.

Я шла по тропинке, усыпанной рыжими листьями, которые хрустели под сапогами. Дорога домой тянулась серой лентой меж покосившихся заборов и мрачных амбаров. Ветер рвал подол моего плаща и нёс в лицо запах сырости и гниющих яблок. Осень вступила в свои права, и деревья по обе стороны дороги напоминали огромные факелы — красные, охряные, золотые.

Но внутри у меня было всё иначе. Там — злость. Глухая, тяжёлая, не отпускающая ни на шаг.

— Всё из-за него, — прошептала я, больше себе, чем ветру.

Сжала сумку с покупками крепче. Она была почти пуста, несмотря на два часа, проведённые среди прилавков и криков. Ни склянок, ни сувенирных поделок, ни трав, ни обещаний. Только несколько морковок и мешочек проса.

День был препаршивый. Стоило мне задержаться у лавки подольше — и началось. Отвернулись. Замолчали. Сделали вид, что меня вовсе нет.

— Они боятся, — прошептала Асира. — Боятся тебя.

И она была права. Люди переглядывались, замолкали, а потом — сторонились. Одни отводили взгляд, другие — просто уходили, как только я пыталась заговорить. Меня обтекали, будто я — пятно на скатерти.

Только один старик с рыбой рискнул вымолвить то, что думали все:

— Генерал ясно дал понять, — сказал он, втыкая нож в щуку, — кто попробует выудить у вас лишнюю монету или, не дай бог, накинет цену, тому не жить. А мы, барышня, торговцы. Мы не можем без торга. А с вами — нельзя.

И тут всё стало на свои места.

Ноа.

Я кивнула и отошла. Не стала спорить. Не стала объяснять, что не просила никаких «ясных указаний». Не просила защиты. Не просила Ноа вмешиваться в мои дела. Ни тогда, ни теперь.

Свернула с главной улицы, шаг ускорился. По спине бежал холодок — не от страха, а от злости, злости, которую я не могла никуда деть. Казалось, ещё немного — и от неё начнут плавиться листья на деревьях.

— Я больше не нищенка, — говорила я сквозь зубы, обращаясь к своей спутнице, что незримо плыла следом. — Я могу платить. Деньги у меня есть. Есть имя, есть дело. Я никого не обманываю. Я просто… хочу работать.

И никто. Никто не рискнёт взять у меня заказ. Стеклодувы, у которых и заказов-то отродясь не было, лишь вежливо склоняли головы и говорили, что «все сроки заняты».

Генерал. Ноа БарЭм.

Я остановилась под старой ивой, затянувшей тропинку своими ветвями. Дышала тяжело, будто бежала весь путь. И только сейчас поняла — руки дрожат.

Я не просила этого.

Ни защиты, ни опеки, ни страшной тени у себя за спиной. Я не кукла. Я не пленница. Я — человек, привыкший сам договариваться, сам решать. А теперь?

Теперь все боятся даже прицениться.