Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 80

Я уже двадцать четыре часа колеблюсь, стоит ли его слушать.

Концерт сегодня вечером.

Мне не стоит идти.

Потому что если я пойду, я боюсь, что скажу ему всё, что занимало мой мозг месяцами. Я скажу ему, что скучаю по нему, что… что?

Наша ситуация была неизбежна. У меня сейчас едва есть время на сон, не говоря уже о том, чтобы быть девушкой. Он был за границей в других часовых поясах. Что мы должны были делать? Если бы я сказала что-то кроме «Это было правильное решение», я бы открыла ящик Пандоры, который только сделал бы нам обоим больнее. И он хотел притормозить. Он этого хотел. Несправедливо с моей стороны просить большего.

Но лицо Гриффина — как постоянный мираж на фоне всех моих мыслей. Его улыбка под софитами «Птиц». Его искренний смех, разносящийся по кирпичным зданиям и фальшивым бетонным тротуарам Квартала. Я так давно не слышала этого смеха. Ни одно интервью не может передать того Гриффина, которого знаю я — только Берни может.

Если я послушаю этот альбом, и он заставит меня скучать по нему ещё больше, что тогда? Я уже сделала из-за него, чёрт возьми, куклу, потому что так сильно по нему скучала. Я понятия не имею, как примут Элтона Эму, когда выйдет новый сезон, и, честно говоря, мне всё равно. Это был мой способ справиться.

Что, если у него всё хорошо? Что, если он счастлив как слон без меня? Что, если он просто вежлив — просто друг, — приглашая меня за кулисы? Чёрт, это, наверное, больше для Роба. Я просто прилагаюсь, как мы и говорили месяцами ранее. На моём матрасе. С его ладонями, скользящими по моей лодыжке.

Я твой.

Слова отдаются в моей душе, поднимаясь к горлу, чтобы задушить меня.

Твой.

За моей дверью слышны шаги, а затем внезапный стук. Дверь приоткрывается, и бабуля просовывает голову с облаком свежевыкрашенных рыжих волос. Она смотрит на альбом на полу, затем снова на меня.

— Ты слушала его? — спрашивает она.

— Нет.

— Почему?

— Боюсь, он кусается, — шучу я, хотя это совсем не шутка.

— Бевви.

Вчерашняя встреча с ним ощущалась как часть моей души, которую я потеряла, вернулась ко мне. Как будто я пыталась собрать пазл, и последний кусочек появился спустя месяцы. Готовый завершить. Обрамить. Любоваться.

— Я не могу, — шепчу я.

Бабуля заходит и закрывает за собой дверь.

— Концерт сегодня вечером, — говорит она. — Ты не идёшь?

Я кривлю губы в сторону и перекатываю голову по углу матраса.

— Не знаю.

— Роб расстроится, если ты не пойдёшь, — говорит она.

— Он может пойти без меня.

— Но он не пойдёт.

Я смеюсь.

— Ты сказала ему это?

— Я не позволю ему. Мы все держимся вместе.

— Тогда, наверное, мы не идём.

Бабуля издаёт раздражённый вздох и пересекает комнату. Она наклоняется, чтобы взять CD, но останавливается в дюйме над ним.

— Я не могу так низко наклониться. Помоги мне, Бевви.

— Бабуля…

— Ты правда позволишь своей бабушке сломать спину?

— Нет, но я просто… я не знаю, смогу ли слушать.

— Я достану эту штуку с тобой или без тебя.

Я стону, подползаю к CD и протягиваю его ей.

— Спасибо, — говорит она. — Ноутбук?

Я сверлю её взглядом.

— Ты просто наказание.

Я возюсь с одеялом, чтобы добраться до сложенного ноутбука на кровати, затем тащу компьютер к краю, и, как будто она движется в замедленной съёмке, бабуля вставляет диск.

Мы обе ждём загрузки. Я задерживаю дыхание. Я боюсь, что если выдохну, это будет жалкий всхлип, а бабуле не нужно знать, что мысленно я предпочла бы смотреть «Jeopardy!» с Финчем, чем терпеть эту пытку. Но когда первая нота пианино разносится по комнате, я опускаюсь на пол. Голос Гриффина следует за ней, и каждое волокно моего существа, каждый нерв в моей душе вспыхивает на месте.

Я беру свои слова обратно. «Jeopardy!» ничто по сравнению с этим.

В течение следующих десяти минут мы с бабулей впитываем первые две песни с последнего альбома Гриффина Харви. Первая песня, «Твоя правая рука», — это радиосингл, который меня преследовал, и теперь, когда я слушаю его, я жалею, что не сделала этого раньше. Там есть изящные смены тональности и напевные гармонии, которые завораживают меня настолько, что мне приходится закрыть глаза, чтобы испытать их полностью. Я представляю его у того деревянного пианино в старой квартире бабули. Скрип банкетки из кожзама. То, как его бедро касалось моего.

Вторая песня, «Райская птица», — на гитаре. Она похожа на то, что я слышала в его записях: классическое звучание, за которое его знают, с дополнениями от других участников группы. Гармонии По. Шипящий хай-хэт Дома. Бас Ройса.

— Мне понравилась эта, — говорит бабуля, когда она затихает.

Я не отвечаю, потому что не могу выбрать, какая мне понравилась больше. Мне следовало слушать музыку Гриффина раньше этого года. Роб был прав: его стиль — прямо по мне. Может, если бы я была фанаткой, мы бы не оказались в том хаосе, в котором оказались. Он точно не последовал бы за мной в мой родной город. Но, возможно… ну, возможно, всё закончилось бы точно так же.

Я всё ещё на полу своей спальни, слушаю альбом, как и любой другой фанат.

Я всё ещё думаю о человеке по ту сторону музыки, как и любой другой фанат.

Я всё ещё безнадёжно влюблена в Гриффина Харви, как и любой другой фанат.

Мы с бабулей сидим в тишине, ожидая следующей песни. Наступает пауза, и на секунду я задаюсь вопросом, не нужно ли мне увеличить громкость. Я слышу неясный звук царапанья. А затем смех. Хихиканье. Это Ава.

Я улыбаюсь про себя, но следующее, что я слышу, заставляет меня замереть. Я ахаю, чуть не задыхаясь.

Застенчивый, едва слышный голос — мой голос — бормочет: «Ты ведёшь себя нелепо», — сопровождаемый смехом.

Мой смех.

Гитара берёт один аккорд, а затем низкий голос Гриффина отвечает: «Если это заставляет тебя улыбаться, я сделаю это снова».

Я помню этот день. Я помню эту сессию. Я помню, как погружалась глубже в подушку дивана. Моё тело горело, и я не могла перестать улыбаться.

Когда я смотрю на бабулю, она смотрит на меня.

Он включил наши записанные сессии.

Фрагменты продолжаются на протяжении всего альбома. После каждых нескольких песен есть десяти- или двадцатисекундный перерыв, высвечивающий нашу маленькую жизнь в Элк-Гроув. Наши мозговые штурмы для «Птиц на районе». Мой смех. Его усмешки. Хихиканье Авы.

— Что думаешь, Би? — спрашивает Гриффин. Его голос хриплый в той уставшей манере, которая была у него всегда после долгого дня записи.

Я слышу, как я издаю мягкий вздох, сопровождаемый дразнящим: «Думаю, там нужно больше пианино, ДжиПи».

Следующее — последняя песня на альбоме — финал, который, согласно задней обложке CD, называется «Любовь ощущалась именно так». Это просто Гриффин и пианино. Нежный. Деликатный. Низкий, напряжённый, воркующий певческий голос, почти шёпот.

Это любовное письмо. Это любовное письмо мне.

Песня затихает, и мы с бабулей сидим в резонирующей тишине.

Я не могу придумать, что сказать. У него всегда были слова, не так ли? И теперь он украл их у меня. Я делаю дрожащий вдох. Мои глаза щиплет, но я проглатываю эмоции.

Гриффин любит меня.

— Беверли? — спрашивает бабуля.

— Что?

— Ну, скажи что-нибудь, дорогая.

Гриффин любит меня.

Гриффину тоже было плохо.

Я закрываю глаза и качаю головой.