Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 71

Я качаю головой.

— Я не… тьфу. Вот. Лучший ответ, который у меня есть. Тьфу.

Потому что «тьфу» — единственное слово, которым можно описать, как сильно я скучаю по Гриффину. Я скучаю по этому мужчине с его грубой бородой и дикими волосами. Я скучаю по его смеху. Я скучаю по тому, как он держит свою дочь, будто без неё мир рухнет. Я люблю тот драгоценный поцелуй, который он дарит ей на лоб, прямо под чёлкой. Я люблю, как он может посмотреть на меня тем взглядом — с одной приподнятой бровью, будто знает, о чём я думаю, ещё до меня.

Мы с Гриффином Харви…

Мы…

Тьфу.

Стук ботинок по гравию заставляет меня поднять голову к дорожке.

Бабуля смотрит между нами.

— Ну, как у вас дела?

Грег смотрит на неё. Губы бабули опускаются.

— О, — говорит она.

— Вы двое, — я указываю пальцем между ними, — займитесь своими делами. Я собираюсь осуществить свою мечту, хорошо? Это план. А теперь обнимите меня, пока я вас не задушила.

Я раскрываю объятия, но бабуля склоняет голову набок.

— Тебе позволено иметь больше одной мечты, — говорит она. — Позволь себе больше одного счастливого конца, Бевви.

Мои руки падают по бокам.

— У меня может быть шоу. Чёрт, он уезжает в тур. Я имею в виду, ты проходила через это. Вы с дедушкой проводили так много времени врозь, пока он работал. Ты не жалеешь об этом?

— Нет, — говорит бабуля. Она не пропускает ни секунды. — Ни капли. Твоего дедушку стоило любить каждый день, даже в те дни, которые мы пропускали.

Это больно.

Каждый слог.

Я не знаю, что сказать.

Я снова выдавливаю слабую улыбку, потому что не уверена, что сейчас способна на более яркую. И без ответа я притягиваю бабулю в объятия.

Мамочка и папа подходят, и мы все прощаемся без единого слова о Гриффине, Аве или его туре. И в конце концов я обхожу машину, открываю пассажирскую дверь и закрываю её за собой. В тишине пустой машины я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

Чёрт.

Я отвезла Гриффина в аэропорт две недели назад, а машина всё ещё пахнет им.

Я ненавижу это.

Глава 37

Парень с пианино

Гриффин

Я застрял в студии, хотя знаю, что Беверли где-то в Лос-Анджелесе. Это уникальная пытка, потому что даже если бы она была в одном квартале, я не могу сделать ни хрена, чтобы увидеть её.

Сегодня день её презентации. Немногочисленные короткие сообщения говорят о том, чего она не говорит. Я получил размытое фото Берни Бёрда с подписью: «Время действовать».

Она сделала это.

Она закончила все сценарии.

Но нет никакой возможности, чтобы она не паниковала сегодня утром.

— Эй, Грифф? — голос царапает из динамика над нами. Сквозь широкое стекло, разделяющее пульт и студийную кабину, Джимми наклоняется над плечом скучающего звукорежиссёра. — Это немного…

— Напряжённо, — отвечает за него По. — Грифф, тебе нужно расслабиться, чувак.

Я слежу за его взглядом вниз, к своим пальцам.

Господи.

Я сжимаю гриф гитары так, будто это единственное, что удерживает меня на этой земле. Может, так и есть.

— Давай попробуем ещё раз, — говорит Дом из-за барабанной установки позади меня.

Интерком снова оживает. Джимми ворчит:

— Мы пробовали это двадцать шесть раз. Но конечно, почему бы и нет — двадцать семь?

Ройс берёт жёсткий аккорд на басу.

— Ещё один, — добавляет он.

Джимми снова не нажимает кнопку, поэтому мы не слышим его разочарованного стона, но он видимо рвёт на себе волосы.

Вторая неделя записи, и мы работаем над этой песней всё утро. Мой блокнот открыт на полу в беспорядке из закладок, вырванных клочков бумаги и нацарапанных строк. Песня доставляет нам проблемы, потому что композиция полностью неправильная. Записанные мной ноты не предназначены для гитар или барабанов. Они написаны для пианино. И спонтанный перевод оказался агрессивно напряжённым.

Дом встаёт из-за барабанов.

— Знаешь что? Мне не помешал бы перерыв. — Его палочки гремят, когда он кладёт их на малый барабан и направляется к двери кабины без разрешения.

За стеклом Джимми вскидывает руки в воздух с беззвучным криком, который я могу только представить как вой оборотня в полнолуние. Джимми снова вдавливает палец в кнопку интеркома.

— Конечно, ребята, — говорит он с приторной сладостью. — Отдохните пять минут.

Дом открывает дверь и выходит.

Я обмениваюсь взглядами с По и Ройсом.

Ройс откладывает бас с пожиманием плеч.

— Мы сделаем это, приятель, — говорит он.

— Однажды, — говорит По, снимая гитару и кладя её на подставку. Она слегка шатается, и он поправляет её. Один взгляд на моё напряжённое лицо заставляет его рассмеяться. — Шучу! Мы сделаем. Я верю в тебя.

Они верят в меня так же сильно, как в то, что земля плоская — на самом деле, насчёт По у меня есть сомнения, — но они ничего не скажут.

Дверь закрывается за По, и приглушённый белый шум, который остаётся, поглощает меня целиком. Я сижу на стуле с гитарой на колене, глядя в раскрытый блокнот на полу.

Тексты дразнят меня. Слова о тонких волосах и зелёных глазах. Улыбках и нежных смехах. Воспоминания о мягких перьях, развевающихся в моём лице, и блинчиках с сиропом под носом.

Чёрт, это не может меня сдерживать. Джимми и ребята рассчитывают, что я справлюсь. Технически у меня есть песни, они написаны и готовы. Они не такие, как я их представлял, но кому какое дело? Это не важно.

Дверь кабины снова открывается, и Дом заходит с кофе. Он садится на стул рядом со мной и протягивает мне чашку. Я беру её, хотя это уже третья. Привычка Беверли, должно быть, передалась и мне. Это её уникальный способ быть плохим влиянием. Это почти заставляет меня улыбнуться.

Дом вытягивает одну ногу, другую ставит на перекладину. Мы с Домом работаем вместе со времён Нэшвилла, и по тому, как он беспокойно ёрзает на стуле, я знаю, что сейчас он будет со мной серьёзен.

— Я в порядке, — говорю я, перебивая его, прежде чем он успевает спросить.

— Я собирался сказать, что ты выглядишь как дерьмо, на самом деле. — Это хрипло, рокочет в его горле, будто дым от когда-то выкуренных сигарет всё ещё остаётся его частью.

Я провожу ладонью по бороде. Я не подстригал её несколько дней.

— Я просто немного не в себе.

— Мы заметили.

— Отлично. Спасибо.

— Так. Что происходит?

Раздаётся стук в стекло. Я поднимаю глаза и вижу, как По подбрасывает Аву на бедре. Она машет мне. Я машу в ответ, пока она прижимается лицом к стеклу, оставляя полосы слюны. По заливается смехом в тот же момент, когда звукорежиссёр напрягается в кресле.

— Гриффин, — говорит Дом, возвращая меня. — Поговори со мной.

— Чувак, я не могу думать ни о чём, кроме Авы, сейчас.

Мне нужно заботиться об этой девочке. Теперь она на виду у публики. Этот медийный поезд мчится по рельсам без конца. Она должна быть со мной и хорошо проводить время — а не беспокоиться о мире. Это моя ноша. И создание надёжной музыки — это то, что поможет нам пройти через это. Гастроли с ней, попытки каждый день заставлять её смеяться — вот что будет поддерживать нас.

— Я возвращаюсь к чему-то нормальному, — говорю я. — К обычному.

— К обычному, — эхом повторяет Дом.

Я рычу в знак согласия. Но обычное, признаться, теперь кажется чем-то другим. Обычное — это пальто и снег. Одеяла и мультфильмы. Слишком много кофе и бесконечные блинчики. Я пытался приготовить их для нас, но они не такие вкусные, как у Ларков. Даже По не может освоить рецепт. Ава стала разборчивой. Она морщит нос и отодвигает тарелку, будто она какой-то знаток блинчиков.

— Обычное, — повторяю я. — Музыка. Запись. Гастроли. Вот и всё.

Он устраивается в кресле и пожимает плечами.

— Ну, у тебя не получится. Не теперь. Не после того, как люди узнали об Аве.

— Да, — говорю я на выдохе. — Я знаю. — Я откладываю гитару в сторону, встаю и начинаю расхаживать неизвестно куда.