Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 53

— Я мог бы полюбить кукол, — говорит Роб. — На лето в Лос-Анджелесе я бы мог. — Он кивает на сестру. — Ты же любишь их.

Беверли откидывается на спинку кресла. Колонна её шеи тянется к небу.

— Я люблю их, — просто говорит она, столько заботы в этих словах.

Это шоу владеет её сердцем, а не я. Эгоистично хотеть большего. Не тогда, когда у неё есть мечты, которые зависят от моей способности создавать для неё музыку. Я путаю приоритеты. Моя жизнь была бы слишком сложна для неё. Я слишком сложен для неё. Я и моя слава, и мои проблемы. Робин знала это. Беверли знает это.

— Не отправляй этого мальчика в Лос-Анджелес, — смеётся мама Беверли.

Грег поднимает свой напиток в её сторону.

— О, ему бы понравилось.

— Понравилось бы, — настаивает Роб. — Видишь? Бев? Я бы тоже хорошо справлялся с любой работой, которую ты мне дашь. Я попробую голоса кукол или что-то в этом роде.

Его папа усмехается.

— Ты не можешь работать по закону, Роб.

— Я буду помогать бесплатно!

Беверли улыбается на мгновение, прежде чем её телефон вибрирует. Она смотрит вниз. Я хочу знать, кто привлёк её уникальное внимание. Но спина Беверли выпрямляется, когда она видит сообщение. После безмолвного мгновения она блокирует телефон, затем снова украдкой смотрит на меня. Ещё одна улыбка дёргается в уголке её рта, но на этот раз она беспокойная.

Она тревожится?

Почему?

Ава сползает с колен Беверли и запрыгивает ко мне. Она не может усидеть на месте сегодня вечером, переходя от человека к человеку каждые несколько минут. Я поднимаю одеяло, чтобы укутать её, несмотря на то что она нагрелась от костра.

Пудж бродит вокруг костра в своём вязаном свитере, тоже ища место, где можно устроиться. Наконец он находит место рядом с Беверли на краю одеяла, свисающего с её кресла.

— Пудж, нет, да ладно, — ноет она. Пудж плюхается, забирая половину одеяла с собой.

Не думая, я поднимаю своё одеяло и перебрасываю половину в её кресло. Её тепло мгновенно передаётся мне под общим одеялом. Мы уже близко, но она пододвигает своё кресло ближе, скрипя им по каменистой земле внизу.

Подлокотники кресел перекрываются. Её предплечье касается моего. Я хочу провести ладонью вниз по её свитеру, к её нежным запястьям и по пальцам. Но всё, что я получаю, — это её плечо и свитер крупной вязки, скрывающий его.

Её телефон снова загорается. Она высовывает руку из-под одеяла, чтобы выключить его, и экран гаснет.

Кто постоянно ей пишет? Все, с кем она регулярно общается, здесь.

Или, может, нет.

Насколько хорошо я действительно знаю Беверли?

Я знаю, как она смотрит на потолок или небо, когда думает о шоу. Я знаю, как её розовые губы изгибаются в уголке рта, когда она обдумывает идею, и я знаю, как хмурятся её брови, когда она не хочет мне что-то говорить. Будто держать секрет причиняет ей боль.

Она снова выдыхает облачко воздуха, дрожащее и неровное на зимнем холоде. Она скрещивает руки, пряча ладонь во внутренний сгиб локтя. Мои кончики пальцев касаются её. Наши руки задерживаются под одеялом вместе, касаясь, как шёпот, который слышим только мы. Её глаза впиваются в меня, скользя по моему лицу. Всё, что я могу сделать, — то же самое — следуя за зелёными ободками вокруг её зрачков, прослеживая годы жизни с юмором и улыбками, и всем, чего у меня не было.

Я чувствую, что что-то скрываю с Беверли.

Всегда скрываю.

Ава сворачивается у меня на груди. Её лоб всё ещё горячий от того, что она сидела у огня, хотя она уже некоторое время сидит к нему спиной.

Подожди…

Я касаюсь лба Авы тыльной стороной ладони. Она горит. Я обхватываю её плечи, отклоняя назад, чтобы рассмотреть. Её веки опущены. Она устала, но солнце только что село. До её отхода ко сну ещё несколько часов.

Я провожу большим пальцем по её щеке. На ней блестит пот.

— Эй, малышка. Ты себя хорошо чувствуешь?

Ава медленно моргает на меня, выглядя так, будто она в одной секунде от того, чтобы уснуть.

А затем она издаёт кашель с открытым ртом, прямо мне в лицо.

Глава 23

Что посеешь, то и пожнёшь

Беверли

Снег пошёл в Элк-Гроув через час после того, как мы обнаружили у Авы температуру. Хуже времени быть не могло. Дороги становятся опасными во время снегопада, так что о поездке вниз с горы за вкусной едой или лекарствами не может быть и речи.

Бедную маленькую Аву изолировали с Гриффином в гаражной квартире. Время от времени он пробирается сквозь сугробы, чтобы принести еду с кухни. Он поднимается по лестнице в гостиную, сдерживая дрожь и стуча зубами. После второго похода я перешла через двор и постучала в дверь.

— Оставайтесь с нами, — сказала я. — Оставайтесь в главном доме, где у нас есть кухня.

Гриффин сглотнул.

— Я не хочу заразить всех.

— Мы будем в порядке. Просто иди, Гриффин.

Десять минут спустя Гриффин переходит через дорогу, неся Аву. Её голова лежит на его плече. Деревянная птица, которую она упорно называет Томом, зажата в кулачке. Её щёки красные, а глаза, кажется, плотно закрыты.

— Бедный ребёнок, — воркует бабуля.

Гриффин вздыхает, прижимая её ближе к груди, проводя рукой по её волосам. Его большая ладонь поддерживает её голову, пока он опускается в кресло-качалку.

Я бегу к шкафу в коридоре за одеялами, но тут же останавливаюсь.

Помедленнее, Беверли.

Ава поправится.

И он здесь всего на несколько дней.

Мои руки дрожат при мысли о том, что Гриффин будет в доме постоянно. Осознание того, что он всегда рядом по коридору… ну, это то, что я не могу понять.

Гриффин забирает у меня одеяла, когда я возвращаюсь, касаясь ладонями тыльной стороны моих костяшек. Я предпочитаю игнорировать вспышку тревожной энергии, пронзившей грудь, и вместо этого разворачиваюсь, чтобы помешать суп, нагревающийся на плите.

Мой телефон вибрирует. Это не помогает моим нервам.

Я не смотрю на него. Мне не нужно. Бо присылал мне по одному сообщению каждый день. Кокетливые вещи с эмодзи. Старые, тоскливые воспоминания. Где это было пару лет назад, когда он говорил, что слишком занят, чтобы писать? Что я была слишком навязчивой и требовательной, когда спрашивала, где он пропадал по несколько дней?

Я поворачиваюсь обратно к Гриффину как раз в тот момент, когда он целует макушку Авы. Моё сердце тает в груди.

Гриффин не Бо. Гриффин никогда не игнорировал меня. Гриффин отдаёт всего себя всё время. Он заботится о своих коллегах и об Аве. Конечно, он не улыбается так часто, как Бо, и не любезен в интервью. Но как можно быть бесконечно радостным, когда чувствуешь ответственность за всех?

Грег снимает шарф, как только входит в дом, разбрасывая крошечные снежинки по полу кухни. Он вздыхает.

— Я болел всего пару недель назад. Это моя вина.

— Нет, не твоя, — бормочет ему Гриффин, его губы всё ещё уткнуты в волосы Авы. — Такие вещи передаются. — Он держит её так близко, будто боится, что если отпустит, она никогда не поправится.

Пока она смотрит какой-то мультфильм про принцесс по телевизору, он пишет что-то в блокноте свободной рукой. Я украдкой заглядываю, когда прохожу мимо, чтобы оставить суп. Он пишет слова песен. Я вздыхаю. Интересно, он когда-нибудь перестаёт работать. Но кто я такая, чтобы судить?

В середине дня Ава наконец садится с тихим стоном.

— Привет, малышка, — говорит Гриффин. В его голосе слышна та усталость, от которой по моей спине пробегают мурашки. — Хочешь тост?

Она качает головой.

— Хм. Яблочное пюре? Банан? — предлагает он вместо этого. В тот момент, когда она кивает, я уже хватаю банан из связки, висящей под шкафами. Я нарезаю его на маленькие кусочки и подхожу с тарелкой и салфеткой.

— Спасибо, — говорит он. Я сплетаю руки. Я хочу помочь больше. Но я не знаю, что ещё сделать. Вместо этого я сажусь на диван рядом с их креслом с ноутбуком. Я печатаю сценарии. Они кажутся скучными и безнадёжными. Но у меня дедлайн, и сейчас или никогда — нельзя редактировать ненаписанные слова — даже если я отвлекаюсь на слабый смех Авы, который изо всех сил пытается быть настоящим.