Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 3

— Видишь? Вот и решение. — говорит Финч. — И серьёзно, больше никакого кофе.

— Хм? Что? Ты сказал — больше кофе?

Он хрипло смеётся.

— Покажи им, где раки зимуют, Бевви.

— Ну, если ты уверен…

Финч продолжает посмеиваться, пока я не вешаю трубку. Делаю глубокий вдох, ставлю телефон на беззвучный и засовываю его в карман комбинезона. Как по команде, добрая ассистентка по производству высовывается из-за угла:

— Ты и Берни готовы?

Сердце колотится где-то в горле. Всё тело вибрирует. Я говорю себе, что это не нервы, а волнение. Так бы сказала бабуля.

Я натягиваю на лицо свою самую сияющую улыбку.

— Давай сделаем это, Тара.

Тара улыбается. Люди всегда улыбаются, когда ты запоминаешь их имя, и каждый заслуживает того, чтобы его замечали. Особенно если весь день его игнорируют такие знаменитости, как Гриффин Харви.

Я следую за Тарой по узкому коридору, который обнимал меня и мои нервы, прямо к сцене. Верхний свет приглушён. Таймер показывает, что до конца рекламной паузы осталась одна минута. Переполненный зрительный зал ёрзает на местах, перешёптываясь, пока я выхожу с пернатой голубой куклой на руке.

Я опускаю взгляд в пол и снова глубоко вдыхаю. Мои белые кеды скрипят по сцене, пока меня ведут за невысокую перегородку, установленную перед пустой стеной. Сейчас мне кажется нелепым, что я чистила свои кроссовки прошлой ночью. Дома никто всё равно не увидит моих ног.

Оказавшись за перегородкой, я опускаюсь на маленький ящик с подушкой и исчезаю из виду зрителей. Задержанное дыхание вырывается наружу. Так — быть вне поля зрения — уже чувствуется комфортнее, даже если я одна.

Кукольное искусство обычно предполагает, что нас, кукловодов, набивается довольно много, как сардин в банке, и мы пахнем потом и мятной жвачкой. Кукловождение — это интимная работа; большинство людей этого не понимают. Быстро узнаёшь это, когда твой зад прижат к бедрам коллеги, пока вы оба управляете куклой, которая учит детей хорошим манерам.

Никаких прижатых задов сегодня. Только я.

Тара хлопает по стене.

— Мы дадим тебе обратный отсчёт, хорошо?

Я энергично киваю, наверное, похожа на болванчика. Бормочу себе под нос: — Ты справишься. Ты профессионал. — Словно упражнение. Мантра.

Дело в том, что я могу управлять куклами во сне. Более того, я так и делала в тот год, когда работала на двойную ставку — снимала «Птиц на районе» и по совместительству участвовала в постановке «Рождественской песни», когда им не хватало одного кукловода. Несмотря на управление куклами во сне, это было весело. Дедушка всегда говорил: дела либо делаются, либо нет. Понадобится просто тяжёлая работа, а я никогда не боялась работы.

Но я никогда не выступала в прямом телеэфире. Если я собьюсь со строки или не попаду в комическую паузу — весь мир увидит. Это может разлететься по сети. Мне нужны спонсоры, а не очередной скандал. Люди наконец перестали узнавать меня на улице. Это шанс начать всё заново.

Я смотрю вверх на колосник, уставленный студийными софитами. Может, один упадёт мне на голову, как в мультиках Looney Tunes, и корпорации заключат со мной контракт из жалости. Нет, мне никогда не везло настолько.

Маленький прямоугольный монитор у моих ног показывает то, что зрители увидят на телеэкране. Сейчас там пустое пространство, где должен появиться Берни Бёрд. Я прилаживаю одну руку к гарнитуре, закреплённой у меня на лбу, сдвигаю её вбок и убираю чёлку с глаз, чтобы видеть было яснее.

Внезапно зажигается свет на сцене. Жаркий. Яркий.

Живой оркестр играет заставку шоу — симфонию медных духовых.

Я вскидываю обе руки в воздух — одну внутри клюва Берни, другую — в его пернатой лапке. Прижимаю ухо к плечу, чтобы моя голова не попала в кадр. На мониторе внизу — то, что увидят зрители дома, — только Берни Бёрд, настороженный и готовый.

Кто-то ведёт обратный отсчёт:

— Выход через три. Два.

Один.

На съёмочной площадке мёртвая тишина. В ушах звенит.

— А теперь, — объявляет один из участников труппы, — сегодня у нас особый гость. Дамы и господа, спустя два года после закрытия, к нам возвращается собственная птица из «Птиц на районе» — Берни Бёрд!

Зал взрывается криками и аплодисментами.

Моё сердце бешено колотится в груди. Рука трясётся внутри пернатого рукава Берни. Я вдыхаю. Выдыхаю.

Я справлюсь.

Я показывала Берни Бёрда миллион раз до этого.

Я жду, когда ведущий выбежит за перегородку, чтобы начать скетч, как мы репетировали.

Берни Бёрд готов.

Я готова.

Вместо этого рядом со мной спотыкаясь появляется пара грубых чёрных ботинок на шнуровке. Человек, которому они принадлежат, едва не сбивает Берни, висящего у меня над головой.

Я поднимаю взгляд и издаю непроизвольный вздох, который эхом разносится в микрофон. Моя привычка реагировать всем телом и преувеличенной мимикой снова меня подводит.

Рядом со мной стоит Гриффин Харви, щурится на свет софитов, хмурится из-под бороды и убирает телефон в карман.

Какого чёрта он здесь делает?

Это вообще не то, что мы репетировали.

В студии воцаряется тишина.

Я задерживаю дыхание. Мы все задерживаем.

Одну секунду.

Две.

Три.

Слишком долго.

Потому что мы в прямом эфире, потому что на площадке так тихо, что кто-то в зале неловко кашляет, и потому что я профессионал — я профессионал, я чёртов профессионал, — я сгибаю руку и двигаю клюв Берни. Я настраиваю свой голос на его знаменитый гнусавый тембр, а затем спрашиваю в гарнитуру:

— А ты кто такой?

Глава 2

Ещё одна дверь открывается

Гриффин

Рядом со мной, на уровне моей промежности, сидит женщина. Должно быть, я сплю, потому что эта миниатюрная блондинка определённо засунула руку в задницу Берни Бёрда.

— А ты кто такой? — говорит Берни — нет, говорит она.

За последние два года мне снилось много странных снов, когда я проваливался в забытьё и выныривал из него с включённым телевизором и кричащей дочерью на руках, не в силах проспать всю ночь. Однажды мне приснилось, что я на сцене с гитарой, но в микрофон орала Ава. В другой раз мои коллеги по группе пригласили нас выпить, только стопки были наполнены маленькими бутылочками молока. Но про эту женщину мне ещё никогда не снилось.

Её длинные ресницы цепляются за светлую чёлку, придавленную гарнитурой, опоясывающей лоб. Ямочка залегает в уголке её губ, когда они изгибаются в мягкой улыбке.

— Я не… — начинаю я, но женщина отводит глаза и переключает внимание на монитор на полу. Я прослеживаю её взгляд до экрана. На мониторе — точное отражение нашей неловкой ситуации: моё лицо, хмуро смотрящее мимо камеры в пол, и рядом со мной Берни Бёрд, уставившийся на меня с ожидающе приподнятыми бровями. У меня сердце уходит в пятки.

— Кхм, — произносит Берни. Она произносит. Я вижу, как шевелятся губы женщины, пока её рука сгибается и раскрывает его клюв, но скрипучий голос спрашивает в её гарнитуру: — Мистер Харви?

Я наконец поднимаю взгляд, прослеживая вдоль рукава её комбинезона, пока он не исчезает под рыхлой тканью, покрытой синими перьями. Там, где должна быть её рука, на меня таращится птица пустыми круглыми глазами.

— Вы кажетесь рассеянным, — продолжает Берни Бёрд с лёгким скрипом.

Зал разражается смехом. Я не присоединяюсь. Нервы поднимаются от груди к щекам и макушке, переливаются через край и стекают по позвоночнику горячей лавой, точно расплавленная магма.

Я не сплю.

Я стискиваю челюсть.

— Меня здесь не должно быть.

Я отвлёкся. Мне пришло сообщение от няни насчёт Авы, и я прошёл на несколько шагов дальше, чем нужно, полностью проигнорировав шипящий шёпот Джимми: «Гриффин!» — прежде чем приземлился прямо под эти софиты. Я совершал много оплошностей как невысыпающийся отец, но это перекрывает всё.