Пилигрим: дневники начала конца света, стр. 36
Мы потихоньку возвращались на конференцию, чтобы попрощаться и пойти каждый своей дорогой. Чарльз Эйзенштейн скоро уезжал с конференции, так что больше я его не видел… Но меня не удовлетворили его ответы. Не знаю, как там субатомные частицы в Церне, но касательно вчерашнего вечера ответ «это случилось просто так, без всяких причин, просто случилось» меня однозначно не устраивал. Я готов принять, что дао недоступно нашему понимаю и в этом смысле является для нас бессмысленным. Но на каком-то проявленном уровне, когда я наблюдаю очень осмысленные совпадения или даже осмысленные сообщения, эдакий событийный перформанс, это должно происходить по какой-то причине, а не просто так… Впрочем, я и не надеялся сразу получить ответ. Важно в этом направлении двигаться.
Еще одним человеком, которому я рассказал всю историю целиком, была, конечно, Нонти. Мы встретились с ней на следующее утро после разговора с Чарльзом. Как и собирался, я задал ей вопрос о том, кто вел меня в тот пресловутый вечер и почему я должен был оказаться на ее церемонии? Нонти улыбалась и смотрела мне прямо в глаза, ее черная кожа блестела на солнце.
— Может быть, это был ты сам? Может быть, это тебе нужно было оказаться на этой церемонии? — Она продолжала улыбаться и не сразу подбирала слова. — Я не могу этого знать…
— Хорошо. Допустим… — Этот ответ казался мне вполне осмысленным. — Но почему ты подошла ко мне и попросила взять барабан? Я был там даже не с начала церемонии и не понимал, что происходит.
— Просто я почувствовала… — Нонти облокотилась руками о траву лужайки. — Когда ты вошел и сел, я почувствовала силу африканского воина. Во время наших церемоний воины садятся во внешнем кругу с барабанами и помогают своей силой. Ты производил впечатление человека, который здесь и сейчас точно знает, что нужно делать. И когда я увидела, как ты барабанишь, я подумала, что у тебя есть какая-то сильная связь с Африкой. Ты заметил, как все стало постепенно успокаиваться, когда ты взял в руки барабан?
— Да. То есть сначала все, кажется, стало еще напряженнее, но потом постепенно успокоилось… И та девушка, которую сильно трясло, она сказала мне в конце церемонии: «Спасибо за барабан». Но я сам почти ничего не чувствовал, я просто медитировал и барабанил… И, да, я действительно ощущаю себя воином. Это мое внутреннее понимание себя, это мое привычное состояние.
— У тебя есть какие-нибудь связи с Африкой? Ты появился в нужное время в нужном месте и вел себя как африканский воин. Может быть, в твоем роду есть кто-то из Африки?
— Нет, мне об этом ничего не известно. Связи? Разве только регги-музыка…
— Нет-нет-нет. — Нонти рассмеялась протестующе. — Это не то!
— Да, я знаю, что регги почти не связано с настоящей корневой культурой, но ты спросила про связь, и больше я ничего не могу придумать… — И тут я вспомнил Андре. — Ах да, я учился когда-то боевым искусствам у человека, который был наполовину африканцем из Конго и наполовину — русским. Он провел детство в Африке, иногда надолго уходил один в дикую природу, рассказывал мне разные странные случаи, про местных шаманов рассказывал… Он меня многому научил.
Мы помолчали, смотря друг на друга. Нонти смотрела тепло и улыбалась.
— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказала она и замолчала, я тоже молчал. — Что ты собираешься теперь делать? Не хочешь посетить Африку?
— Вообще-то не собирался… Никогда не собирался в Африку. — Я засмеялся и после небольшой паузы продолжил: — Но я собираюсь в Японию. Не знаю как, не знаю когда… — Тут я замялся, потому что такими темпами я туда только к старости доберусь. — Но я действительно хочу туда попасть. В Японии очень сильная воинская культура. Все эти самураи — мне это очень близко. А в XX веке они вообще сделали какой-то прорыв, при этом утеряв очень многое — так часто бывает. И среди прочего придумали айкидо — единственную известную мне боевую систему, где отсутствуют субъект-объектные отношения, где нет победителя и побежденного, где сознание растворяется в динамической медитации боя, и потому нет ни страха, ни агрессии. Это удивительно… — Теперь молчала Нонти, и я не знал, что говорить дальше. — Я тоже благодарю тебя. И надеюсь, что мы еще встретимся.
Я протянул руку и взял руку Нонти — черную снаружи, белую внутри — в свою ладонь. Нонти улыбнулась и закрыла глаза. Солнце заливало лужайку с редкими низкими яблонями. Вокруг ходили люди, участники конференции. Я тоже закрыл глаза, и так мы сидели некоторое время. Иногда я открывал глаза, видел, что глаза Нонти по-прежнему закрыты, и снова закрывал их. Я был бы рад посидеть так подольше, но не хотел, чтобы Нонти, открыв глаза, ждала, пока я открою свои, а довериться случаю не решился. Наконец мы открыли глаза вместе, и я понял, что настало время прощаться. Мы поднялись с лужайки, крепко обняли друг друга и пожелали друг другу хорошего вечера, доброго пути. Это был последний день конференции.
Ребенок не видит непосредственно свой внутренний мир, он его, конечно, переживает, но видит при этом что-то совсем другое — падающую в сновидении машинку. И я вижу встревоженного во сне ребенка, а не его внутренний мир, и могу лишь гадать о внутренних причинах такого тревожного сна. Итак, внутренний мир (первичная реальность) скрыт от нас, и непосредственного доступа к этой реальности мы не имеем. Но косвенно мы связаны с ней, и происходит это через интерпретацию (вторичную реальность). Сознание ребенка интерпретирует свою внутреннюю тревогу так, что она предстает в образе падающей игрушки… Мое же сознание интерпретирует ночной крик ребенка так, что я делаю вывод о тревоге, происходящей во сне ребенка, и связываю это не с падающей машинкой, а с тревогами, пережитыми ребенком в течение дня… Если от сна про машинку подняться на один уровень выше и представить, что вся наша жизнь — подобие сна, довольно легко объяснить всю разницу опыта самых разных людей и все странные, но имеющие свою логику совпадения.
Человека, которому я рассказал не полную, но сокращенную версию этой истории, я встретил случайно. Точнее, мы встретились два раза: утром и днем — каждый раз в курилке. Светловолосая женщина вела мастерскую по работе со сновидениями, и я сказал ей тем утром, что иногда жизнь очень похожа на сон. Во сне кажется, что события управляют тобой, во сне может происходить что-то, что заставляет тебя чувствовать, например, боль и страдания. Но если наблюдать и анализировать этот процесс снаружи сновидения, оказывается, что боль и страдания были в тебе самом (может быть, был неудачный вечер или другая причина для расстройства), и поэтому ты сам в своем сновидении создал такие события, которые позволили тебе пережить эти эмоции. «Так вот, — говорил я, — иногда жизнь очень похожа на такой вот сон, и непонятно, то ли события приводят тебя к каким-то мыслям и переживаниям, то ли мысли и переживания выстраивают события определенным образом…» Мы курили какое-то время молча, а потом женщина пригласила меня посетить ее мастерскую. Но перед закрытием конференции, параллельно с мастерской по снам, должно было проходить наше с Алисой мероприятие, посвященное «пузырям» и «ловушкам второго порядка».
В первую сессию после обеда я отправился на сбор исследователей экопоселений, где неожиданно встретил двух нейрофизиологов, работавших с тематикой счастья и депрессии, и норвежку Ингвин, работавшую с реабилитацией наркоманов. Сформировав в рамках сессии небольшую рабочую группу, мы вчетвером обсудили катастрофическую ситуацию с депрессией, потреблением антидепрессантов среди молодых шведов, а также большим количеством молодых самоубийц и затем стали обсуждать возможные немедикаментозные варианты помощи людям с депрессией. По ходу обсуждения я рассказал об опыте нашей северной деревни, отделенной от мира рекой с шатким навесным мостом, как какой-нибудь Ришикеш в Индии. В эту глухую деревню приезжали самые разные люди: москвичи, питерцы, немцы, шведы, норвежцы, финны и другие иностранцы. Комфорт цивилизации отсутствовал, в конце марта — снег и лужи, и даже до магазина не добраться, но вместо всего этого есть очень теплое сообщество людей, интересная программа, танцы и игры, в которых нет зрителей, а все — участники. И вот в этих условиях, в тесноте деревенских домов с русскими печками, люди становились настолько дружны, что почему-то именно это некомфортное время стало для многих самым счастливым временем за всю жизнь (или по крайней мере за многие годы). На основе этого рассказа мы сформировали достаточно примитивную гипотезу: обычно молодые шведы с депрессией живут в обстановке высочайшего комфорта цивилизации и почти полного отсутствия тесного и дружного сообщества людей (здесь мы нарисовали на листе бумаги две стрелки: одну вверх, другую вниз). А что, если поменять эти векторы местами и на некоторое время, скажем, неделю или две, вывозить страдающих депрессией горожан в обстановку, где будет, наоборот, минимум цивилизации (лес с индейскими типи или русская деревня вполне подойдут) и максимум тесного теплого сообщества людей? Мы предполагали, что даже разовое получение такого опыта может серьезно повлиять на молодого человека и заставить его искать счастья не в комфорте и удовольствиях снаружи, а в чувствах и отношениях внутри. Это может привести к изменению образа жизни, который и является настоящей причиной депрессии, а вовсе не те диагнозы, которые ставят врачи, получающие деньги за прописываемые таблетки.