Пилигрим: дневники начала конца света, стр. 23

Здесь, на побережье святого Олафа, нас встречает местная учительница начальных классов. Вообще, на Готланде нам везет на школьных учителей: как и в России, они образуют на острове ядро сельской интеллигенции. Эта женщина проводит для нас небольшую экскурсию, а ее муж разжигает костер для того, чтобы приготовить «гриль».

Одна из стен часовни украшена белой тканью, напоминающей фату, а деревянные скамейки оплетены искусственными лианами — завтра утром здесь пройдет бракосочетание какой-то пары из Стокгольма. А пока на скамейках рассаживаемся мы, и гостеприимная учительница, которая когда-то принимала участие в местных археологических раскопках, рассказывает, как они нашли под часовней более древний храм, а под ним — что-то, еще более древнее, и как неподалеку отсюда нашли человеческие кости, достаточно древние для того, чтобы принадлежать людям Олафа. У одного из них рассечен череп, а легенда гласит, что Олаф поссорился с одним викингом и рассек ему череп таким вот точно ударом меча сверху. Согласно легенде, этот бедолага с рассеченным черепом как ни в чем не бывало продолжал говорить и сказал еще много всего интересного, прежде чем умереть. Все эти открытия произошли совсем недавно, и сейчас местные жители с нетерпением ждут результатов анализа ДНК, чтобы определить, кому же все-таки принадлежали найденные кости. Анализ ДНК — довольно интересная вещь. Генетические исследования показывают, например, что на Готланде когда-то жило большое количество женщин из Шотландии.

После экскурсии у нас «гриль». На выбор вегетарианские или мясные угощения на костре и неизменный кофе в термосах. После ужина местная жительница Астрид подвозит большую часть группы до места ночлега на машине, а мы с Хуанмой и моей сестрой Катей пробираемся по скалистой дороге, похожей на асфальт, будто случайно кем-то разлитый среди мхов и камней. Катя уже успела прославиться среди пилигримов своими гаджетами: миниатюрной камерой для спортивных и подводных съемок, компактной колонкой с хорошим басом, телефоном с очень удобным для навигации приложением — и все это связано друг с другом по Bluetooth — за что ее прозвали «high-tech pilgrim». Мы идем мимо можжевельников под темнеющим ало-фиолетово-темно-синим небосводом с растущей луной…

Еще день пути по лесным тропкам — и мы попадаем на концерт и фолк-фестиваль в сельской местности Флеринге, в известном доме-музее семьи музыкантов, где когда-то была создана первая местная колесная лира. Дом — ничем не примечательный каменный дом в маленькой полупустой деревеньке, которых здесь множество, но вокруг припарковано большое количество машин, двор полон людей в странных одеждах, у многих в руках знакомые и незнакомые мне музыкальные инструменты. На фестиваль приезжают и Эрик со странной босоногой девочкой Кларой, а потом они решают остаться с нами еще на день. Мы располагаемся за стеклянным столиком во дворе, выкладываем все свои хлеба, сыры, огурцы, немце-финны открывают банки пива, которые им не лень тащить столько километров на себе, и приступаем к ужину под звуки начинающегося концерта. На лужайке перед домом местный ансамбль исполняет на виолончелях, гитаре и колесной лире композиции на народные мотивы, а между песнями Анна, местная поэтесса, с которой мы уже виделись во время завтрака у музея художников в Брюсебю, читает свои стихи. Ничего не понятно, поэтому во время стихов я спокойно ем. Освещенное вечерним солнцем, наше местечко с черными стульями в задних рядах, столом и напитками напоминает ВИП-ложу, а вокруг раскиданы рюкзаки, палки и снятая обувь.

После концерта — джем, и добрая половина всех приехавших достают свои народные инструменты. Начинается настоящее безумие: в одном месте все дудят на каких-то дуделках, в другом — играют на скрипках и на гармошках, в третьем — завывают волынки.

— Почему никто не танцует? — спрашиваю я Хуанму, перекрикивая музыку. — У нас на тусовках фольклористов могут одновременно танцевать сотни людей.

— Это шведы, — отвечает мне, как обычно, кратко и ясно Хуанма. — Шведы, понимаешь? Если бы мы были в Испании, ты бы увидел настоящие танцы…

Внутри дома музыкантов — старая мебель, камины, но обстановка предельно простая, показывающая, что сто лет назад музыканты жили не богаче теперешних. Вечерняя программа проходит на втором этаже, куда все набиваются как селедки в бочку, чтобы услышать приехавшего мастера народных инструментов, похожего на какого-нибудь архитектора: он маленький, худой, в кепке и квадратных очках. Мастер исполняет невероятно мощные композиции на всевозможных скрипкоподобных инструментах, потом переходит на шведские волынки и заканчивает свое выступление игрой на особой волынке — точной копии найденной когда-то на Готланде. Ее строй совсем иной, чем у инструментов, которыми мы пользуемся сегодня. Видимо, музыканты былых времен обладали совершенно иной нотной системой…

Мы остановились на ночлег у зажиточной семьи фермеров с очень запутанной историей, в которой я так и не успел разобраться: у них есть какие-то линии родственников — ямайские, южноамериканские и еще какие-то. Бьорн, большой разговорчивый старик, рассказывает нам, как его предки на протяжении веков были скромными фермерами на Готланде, а потом один из них все бросил и подался в большой бизнес. Какие-то шахты или что-то в этом роде. Но уже сын этого отщепенца еле пережил голод и бежал из города на ферму к родственникам, где с едой было гораздо лучше. Тогда он понял, что ферма — лучший гарант безопасности, чем деньги, и купил вот эту ферму, где мы ночуем, для себя и своих потомков. Сам Бьорн учился на лингвиста, потом долгие годы занимался продажей недвижимости, но из-за каких-то изменений в законодательстве бизнес перестал приносить доход, и Бьорн снова занялся языками: до старости преподавал в школе пять языков сразу. Его жена работала в авиакомпании, и они успели повидать весь свет, пока она не умерла от рака (возможно, вследствие радиации при авиаперелетах). «Так что я успел, — говорит Бьорн, — сделать все, о чем обычно мечтают старые люди, и могу спокойно доживать свои дни на этой ферме».

Сестра Бьорна Бригитта — его полная противоположность. Такая же старая, как и он, Бригитта одета в какую-то пятнистую кофту и кокетливую шляпку, напомажена и ездит на модной маленькой машинке, причем ездит так, что заезжает задним ходом в кусты и одному из нас проезжает по ноге, но без последствий. Бригитта занимается искусством и арт-терапией, так что в большом сарае развешано огромное количество просто безумных психоделических полотен с фиолетовыми жуками, семействами инопланетян, абстрактными изображениями эмоций и светящейся радости. Дом поделен между ними так, что Бьорн живет в одном крыле, Бригитта — в другом, а две молодые симпатичные сестры — дочки то ли Бьорна, то ли Бригитты — приезжают на лето вместе со своими детьми и мужьями в центральное здание. Отношения между всеми ними довольно запутанные: одни говорят нам не ходить к тем, другие — к этим, и на завтрак разные пилигримы были приглашены на разные кухни разными членами этой большой семьи. Ужинают же пилигримы вместе в крыле Бьорна, потому что только он готов к ночным тусовкам и обладает большими запасами красного вина. У неизменно красноречивого Питера в этот вечер впервые появляется достойный соперник в лице старика, обожающего что-то рассказывать и знающего еще большее количество языков. Но скоро и старый Бьорн идет спать, я сижу до полуночи, наевшись и напившись больше, чем нужно, а Хуанма с Питером остаются пить вино и разглагольствовать при свечах…

Утром все, кажется, встают свежими как огурчики… Кроме меня. Я слоняюсь по большому дому из угла в угол, каждые пять минут удивляясь тому, что вокруг все говорят по-английски, и переживаю из-за того, что не могу выразить свои эмоции на этом странном языке. Моя сестра Катя готовит на всех темные блины, замешивая гречневую муку, привезенную из России, а у меня каша в голове. В итоге я забываю на ферме свою палку (точнее, она исчезает, и я не могу ее найти даже когда возвращаюсь за ней).