Пилигрим: дневники начала конца света, стр. 20

Утром нам показывают усадьбу Каролины и Уильяма. Она — шведская скульпторша, дочь богатых родителей (говорят, ее семья владела не только шахтами, но даже маленькой армией). Он — небогатый художник-импрессионист из Канады. Каждая комната усадьбы, превращенной в музей, полна созданных ими картин и скульптур, наполнена историей их жизни. Они познакомились в Париже — и вот первый ее портрет, нарисованный Уильямом в то время. Они путешествовали на Север и жили в удаленных от цивилизации деревушках — и вот портрет человека из народа суоми. Они поехали на родину Уильяма и изучали там жизнь индейцев — и вот многочисленные перья, украшения и индейское облачение, подаренное Уильяму Каролиной на Рождество. Уильям мечтал стать известным художником, он не хотел жить на деньги родителей своей жены и решил вернуться в Канаду со своими картинами. По пути все картины, которые он отобрал для выставки, вместе с тетрадями набросков утонули в океане. Тяжелый удар судьбы — Уильям погружается в депрессию, и Каролина вместе со своим братом пересекает океан, чтобы поддержать его. Проходит еще некоторое время, они возвращаются в Швецию и строят этот большой дом на Готланде. Вот их просторная мастерская заполнена картинами с игривыми изваяниями, скульптурами и живыми портретами, с которых смотрят они сами — художники, не оставившие после себя потомства, кроме вот этих произведений искусства. После смерти Уильяма Каролина заботилась о них, делала все, чтобы картины ее мужа стали известны публике. А в итоге употребила все свои богатства на то, чтобы до нашего времени ее усадьба была местом, куда молодые художники со всего мира могут приезжать, чтобы творить и учиться, не зная ни в чем нужды, вдохновляясь морскими пейзажами, узором бьющихся о берег волн, текстурой прибрежных камней, лесами и скалами, ее скульптурами и его картинами.

На завтрак, организованный прямо на лужайке у усадьбы Каролины и Уильяма, приходят король-рыбак, женщина из ансамбля балалаек с мужем, архитекторы из домика для прислуги, местная поэтесса Анна и еще кто-то. Так что нас целая толпа. И это притом что все сюдербинцы вернулись к себе, а девушка Беласко улетела в Стокгольм. На столе: апельсиновый сок, яичница, бекон, хлеб из «лучшей пекарни на Готланде», масло, джем, йогурт, хлопья и, конечно, кофе. Все это, как я понимаю, на деньги Каролины, которой нет в живых уже более полувека. Я снова съедаю больше всех, и мне вроде как полегчало. Но все же депрессия никуда не делась, что-то с ней надо делать…

Закачиваю в плеер музыку Джеффри Томпсона (мастера медитативных треков, модулирующих частоты альфа-волн головного мозга и воздействующих таким образом на сознание) и иду большую часть дня в одиночестве по каменистому берегу Балтийского моря. Волны с белыми гребешками двигаются к береговой линии. Слегка пасмурное небо резонирует с природой северного леса. Птицы и паруса рыбаков белеют над водой, освещаемые проглядывающим сквозь облака солнцем. И чего еще, спрашивается, желать? Почему так устроен человек, что ему необходимы страдания? И что может избавить от страданий лучше, чем бездумное странствие среди природной красоты божьего сада, среди хаоса и гармонии, соединяющихся в разнообразии обликов нашей планеты?

Днем, шагая по песчаному пляжу под лучами теплого солнца, встретили группу девочек с большими рюкзаками. Младшей девять лет, старшей — восемнадцать. Старшая — настоящая негритянка с длинными заплетенными волосами и белозубой улыбкой. Все они — скауты из Германии. Две недели они живут здесь без взрослых, проходя своим маршрутом по пять километров в день, таща с собой, помимо рюкзаков, гитару и какие-то сучковатые палки для фиксации палатки. Увидев Дороти и Питера и услышав родную немецкую речь, девочки расцвели в улыбках и начали говорить все сразу, как птенчики, когда к ним прилетает мама с червяком в клюве. Как потом рассказали Питер и Дороти, младшая так и сказала: «Как же хорошо, наконец, поговорить с кем-то чужим по-немецки!»

Я шел то впереди, то позади всех, слушал медитативные завывания в наушниках и ни с кем не общался, не считая небольшого разговора с баском о психоделической антропологии. И вот моя бродячая медитация вознаграждена: останавливаюсь на деревянном мосту недалеко от входа в заповедник, опираюсь на деревянные перила и замираю, забыв про рюкзак и про все на свете. Я вижу струящийся из-под моста ручеек, впадающий в пруд, окруженный широкими ветвистыми дубами, листья которых разделяют яркий солнечный свет на тысячи лучей, отражающихся в поверхности воды, рябой от морского ветра. Прямо за деревьями сияет отраженным светом бескрайнее море, а здесь, рядом с моим деревянным мостком, — маленький пруд, окруженный камнями, огражденный небольшой деревянной плотиной и деревьями, словно обрамлением картины, из-за которой просвечивает другой, еще более совершенный сияющий морской пейзаж, как скрытый от глаз источник сияния алтаря в святилище. Представляя эту картину словами, я говорю сначала про одно, потом про другое, но в тот момент все это было вместе единым целым. И фотография лишь смутно передает гармонию этого места. Было в этой красоте что-то непреодолимо японское, что-то маленькое, но до такой степени совершенное, что трогает душу и оставляет человека нагим, без мыслей, без ощущения времени.

Так я стоял, а мимо меня проходили пилигримы, кто-то не замечая, а кто-то — останавливаясь, всматриваясь в этот пейзаж и проходя дальше. Но вот еще немного, и прямо внутри картины непостижимым образом оказывается Хуанма в своей оранжевой футболке и кто-то еще. И вдруг я понимаю, что это не картина, что все это — на самом деле, и тоже иду туда, скачу по камням, перехожу через пруд и прохожу через линию деревьев.

Сияние солнечного моря, играющего волнами, ослепляет меня, я ступаю вдоль берега по песку, нахожу полуразрушенный старый причал, снимаю одежду и, нагой, как и полагается, иду на свидание со стихией. Прыгаю в волны, поднимаю столпы брызг, ныряю в синее нечто, трогая руками поросшие зелеными водорослями камни на дне, и чувствую соль на своих губах. Поворачиваюсь спиной к волнам и лицом к берегу и вижу, как все пилигримы, раздевшись, тоже идут в море по мягким от водорослей камням.

Здесь мы прощаемся с этим гостеприимным морем, здесь, в этом раю, — последнее свидание с западным берегом, после которого мы снова направимся внутрь острова, а потом — дальше на север…

Поднявшись над морем по каменистым тропам, идем проселочной дорогой. Мы уже видим над деревьями шпиль церкви, к которой направляемся, но неожиданно дорога заканчивается. Остаются только поля и заросшие каналы. Моя медитация с музыкой Джеффри Томпсона в наушниках продолжается. Я наугад выбираю место в зарослях и, в сандалиях и шортах, прокладываю путь через канал и растения, опираясь на палку. Канал достаточно сухой, чтобы пройти. Помогаю идущему следом Хуанме подняться. И, пока он помогает остальным, иду дальше прямо по золоту пшеничного поля, освещаемого розовым светом заката. Море уже позади, но морской воздух все еще чувствуется в дуновении теплого вечернего ветра. Нахожу в пшенице большой след от трактора, и мы идем по нему через бесконечное светящееся море колосьев. У меня рождаются стихи, и я записываю их в тетрадку прямо на ходу, надеясь потом разобрать собственные каракули.

У церкви в Мортебю нас ждал пожилой сельский учитель, ныне обучающий шведскому языку детей беженцев. Он открыл нам большой старый дом сообщества (бывшую школу с неизменной горчицей и кофемашинами) и принес множество прекрасных продуктов, поражая своим гостеприимством. «Придется только что-нибудь с ними сделать, что-нибудь приготовить, но вы справитесь!» — говорит он, как бы извиняясь. Мы заверяем, что справимся, и приглашаем его на ужин.

В темноте рядом с бывшей деревенской школой на деревянных столах горят свечи. На столе: печеные овощи, салаты, вареные бобы, красное вино — плоды гостеприимства сельского учителя и его жены, которые скромно сидят тут же. Не боясь комаров, они общаются с нами до поздней ночи и поют песню на готландском диалекте шведского. Мы вновь говорим о сухом лете и бесснежной зиме, об изменении климата. Хуанма рассказывает о том, что шведские специалисты предупреждают военных об изменении климата Средиземноморья — скоро климатические беженцы устремятся на север, и военные готовятся к этому уже сейчас. Питер говорит, что если течение Гольфстрима приостановится, Финляндия превратится в снежное королевство, и вся Северная Европа замерзнет. Я рассказываю о концепции лесного насоса, о том, как двое русских физиков показали взаимосвязь глобальных климатических процессов и лесных вырубок, и о том, что последние тридцать лет (даже больше) экологи говорили об устойчивом развитии, но сейчас наконец начали понимать, что эта концепция провалилась. Устойчивого развития для будущих поколений уже не предвидится, слишком поздно. И теперь все больше экологов в разных странах говорят о резильентности — об упругости и стрессоустойчивости систем, о способности людей, лесов, полей, сообществ и целых городов переживать кризисы и резкие изменения климата, и не только. Не предотвращение кризисов, но кризисоустойчивость постепенно становится главным пунктом повестки.