Вечно голодный студент 10 (СИ), стр. 38

— Потенциал у затеи, не буду отрицать, имеется, — произнёс он. — Но именно понизить ваши характеристики в интерфейсе я не могу. Это не в силах современной фармацевтики, которая сейчас, к моему глубочайшему сожалению, скорее мертва, нежели жива. Зато я могу сделать так, что вы не переживёте первое же столкновение с животными.

— Прямо так мне не надо, — покачав головой, ответил я. — Мне надо лишь стать слабее, чтобы повысить опасность.

— Это возможно, — сказал Аркадий Львович и уставился на гипсовый человеческий череп, стоящий на полке книжного шкафа. — Если подобрать правильную дозу бета-блокатора…

Он неловко встал из-за стола и опёрся на свою клюку.

— Идите за мной, молодой человек, — сказал он и пошёл к выходу.

Мы направились в конец коридора и вошли в кабинет № 112, в котором обнаружилась ранее неоднократно виденная мною, но до сих пор незнакомая мне женщина.

— Юлия Егоровна, — обратился к ней доктор Галыгин. — Мне нужно, чтобы вы открыли больничную карту вот этого молодого человека и подсчитали мне, сколько нужно пропранолола или метопролола, чтобы значительно ограничить ему максимальную частоту сердечных сокращений.

— ФИО, — обратилась ко мне врач, открыв на компьютере какую-то программу.

— Константин Васильевич Новиков, — представился я.

Юлия Егоровна вбила мои ФИО в поиск и быстро нашла мою больничную карту, после чего выписала на лист какие-то данные и начала что-то считать по странным формулам.

— Задача нетипична, — произнёс доктор Галыгин. — Всё-таки, когнитивные девианты — это не люди, в привычном для нас понимании, поэтому дозировки, которые незначительно подействуют на вас, окажутся смертельными для нормального человека…

Он прошёл к кушетке и сел на неё, а я остался стоять посреди кабинета.

— Как муж? — спросил Аркадий Львович.

— Всё так же парализован, — ответила Юлия Егоровна, продолжающая считать. — Без изменений.

— А я каждое утро просыпаюсь с надеждой, что сегодня ему повезло… — произнёс доктор Галыгин.

— Как продвигаются ваши исследования? — спросила женщина.

— Прогресса совсем нет, — пожаловался Аркадий Львович. — Попытки вывести наномашины заканчиваются полным провалом… Мы и так пытаемся, и так — безрезультатно…

— Когда-нибудь вам повезёт, — убеждённо произнесла Юлия Егоровна.

— На удачу предпочитаю не надеяться, но сейчас не остаётся ничего другого, — ответил на это доктор Галыгин. — Нужно больше экспериментов, но ресурсов мало, мало образцов, мало добровольцев — всего слишком мало! Как работать в таких условиях?

— А что вы сейчас исследуете? — поинтересовался я.

— То же, что исследую с момента открытия нами наномашин, — сообщил мне он. — Я ищу способ передачи интерфейса нормальным людям. Чего мы только не перепробовали, но от разгадки мы ещё очень далеки…

Юлия Егоровна завершила расчёты, а затем набрала какой-то текст в Word и распечатала его на принтере, после чего передала распечатку доктору Галыгину.

А тот надел очки и прочитал, что там написано.

— Мне всё понятно, — произнёс он. — Да, хорошо, это точно подействует… Тогда сразу же, куя железо, не отходя от кассы, рассчитайте, пожалуйста, дозу налоксона на этого молодого человека, чтобы надёжно заблокировать ему опиоидные рецепторы. И после этого, Юлия Егоровна, нужно рассчитать правильную дозировку атропина и гликопиррония бромида, а также бензодиазепина, на всякий случай.

— Мне нужно не меньше двадцати минут, — сказала женщина.

— Время терпит, — кивнув, ответил Аркадий Львович. — На этом мы вас оставляем — идём, голубчик…

Возвращаемся к нему в кабинет, где он с облегчением садится в своё кресло и вновь продолжает изучать документ.

— Чего-то хотели, Константин? — спросил он через несколько минут.

— Ну, я думал, что вы объясните мне, что за препараты, — ответил я ему, разведя руками.

— Индюк тоже думал, — произнёс Аркадий Львович. — Ну, раз уж вы не отстанете, то попытайтесь понять, что я вам сейчас скажу. Пропранолол и метопролол — это бета-блокаторы, которые ограничат вам максимальную частоту сердечных сокращений. Это воспрепятствует полноценному действию адреналинового выброса, поэтому скорость и объёмы доставки кислорода к мышцам уменьшатся, из-за чего начнётся более раннее закисление. Это должно сделать вас слабее, что осложнит для вас схватки с вашими врагами. Поняли, что я только что сказал?

— Я же не совсем дурак и по-русски понимаю, — ответил я на это.

— Это вселяет в меня надежду, возможно, беспочвенную, — сказал доктор Галыгин. — Далее у нас налоксон — это препарат, что заблокирует опиоидные рецепторы в вашем организме, поэтому вы будете гораздо острее чувствовать боль. У вас, у когнитивных девиантов, сильно повышен болевой порог — это установлено экспериментально, поэтому мы избавимся от этого «излишества», что повысит опасность боестолкновений. Вы уже давно не испытывали боли такой степени, поэтому уже почти забытые ощущения вновь напомнят о себе. С этим, я думаю, всё понятно?

— Да, мне всё понятно, — подтвердил я.

— Атропин и гликопиррония бромид — это м-холиноблокаторы, которые мы используем, чтобы подавить у вас потоотделение, — продолжил доктор. — Это должно нарушить вашу терморегуляцию, что тоже снизит ваши боевые качества. Также атропин расширит ваши зрачки, поэтому пострадает зрение вблизи и яркий свет будет действовать на вас сильно раздражающе. У меня есть гипотеза, что другие типы зрения у вас тоже пострадают. Но мы ведь добиваемся именно этого, ведь так?

— Да, ведь так, — согласился я с ним.

— А последний препарат, что-то из класса бензодиазепинов, является транквилизатором, поэтому должен понизить вашу реакцию и ухудшить координацию движений, — сообщил мне Аркадий Львович. — Но это наиболее опасный для вас препарат, потому что из-за нехватки реакции и нарушения координации, вкупе с действием предыдущих препаратов, ваши шансы погибнуть будут неоправданно высоки. Не рекомендую.

— Всё это точно подействует? — спросил я.

— Точно — уверяю, — ответил он. — Но настоятельно рекомендую испытать действие препаратов, в оптимальной дозировке, в полигонных условиях, под наблюдением специалистов, чтобы не было никаких сюрпризов в боевой обстановке. И мне ещё предстоит подобрать набор препаратов, потому что тот же атропин повышает частоту сердечных сокращений, а пропранолол её ограничивает. Это не значит, что они нейтрализуют действие друг друга, а значит лишь то, что их действие в боевой обстановке будет непредсказуемо. Склоняюсь к выбору гликопиррония…

Дальше он начал что-то неразборчиво бормотать, а затем взял карандаш и чистый лист — пишет какие-то медицинские каракули, которые умеют различать только врачи.

«По сути, это целенаправленное самоотравление, но я думаю, интерфейсу плевать на такие нюансы, ведь опасность будет настоящей…» — подумал я, наблюдая за мыслительной деятельностью доктора.

Аркадий Львович продолжает что-то бормотать и черкать на листе.

— Могу идти? — спросил я.

— А? — придя в себя, изрёк Аркадий Львович. — А я вас и не задерживаю, голубчик! Идите!

Разворачиваюсь и иду к выходу из кабинета.

— … пропранолол не селективен, в отличие от метопролола… — расслышал я бормотание доктора Галыгина. — … О-о-о, так будет даже интереснее…

*Российская Федерация, Волгоградская область, город Волгоград, коттедж Студика, 22 января 2029 года*

— Ну, как? — спросил Муравей.

— Я в рот ебал такую фармацевтику… — прошептал я.

Мы сидим в беседке, и я заливаю в себя крафтовое пиво, полученное в подарок от пивоварни «Сталинградское».

Жажда просто адская, вода вообще не работает, сердечко истерично тарабанит в грудную клетку, меня штормит, ощущение, будто я помру с минуты на минуту, и вообще, дискомфорт лютый.

А всё потому, что полчаса назад завершились полигонные испытания «коктейля Галыгина», как я назвал комплекс препаратов, которые в меня вкололи.