Бедная овечка (СИ), стр. 4

О том, что он смеялся и танцевал со «знаменитой» Анастасией Апенинской, Снежным Чулком, он узнал только в понедельник на работе.

На вечере они проговорили часа два. Немного о работе. Немного о музыке.

О местах, где никогда не были. Она мечтала о Кейптауне, он — о Камчатке.

— Там холодно, — морщилась она.

— Там вулканы», — отвечал он.

О любимых запахах.

— Скошенная трава и новая книга, — сказала она.

— Дождь и бензин, — ответил он.

— Ты сумасшедший, — качала головой она.

— А ты предсказуемая, — улыбался он.

Потом поспорили. О шампанском. Она была уверена, что пьёт третий бокал, он — что четвёртый.

—Ты меня спаиваешь, — сказала она.

— Я тебя догоняю, — ответил он.

Она смеялась, запрокидывая голову, и у неё на шее была родинка — маленькая, тёмная, как точка в конце предложения.

Он не взял её номер. Не предложил подвезти. Вернулся домой, лёг рядом с Алей, которая спала, свернувшись калачиком, и долго лежал в темноте, глядя в потолок.

Ничего не произошло.

Но что-то случилось.

10

...А потом был кофе.

Случайный — или ему хотелось думать, что случайный, — но их встречу подстроило провидение и его собственное желание увидеть её снова, когда он ехал в Медиа-центр, расположенный в том же здании, что и аналитический отдел.

Александр, конечно, уже выяснил, что Анастасия Апелинская — один из ведущих сотрудников именно этого отдела. И всё же немного растерялся, когда столкнулся с ней прямо в холле.

В прямом смысле столкнулся.

Она несла стопку папок, он спешил.

Папки посыпались. Он помог их собрать, и она сказала:

— Вы должны мне кофе. За моральный ущерб.

— Какой моральный ущерб? — моргнул Завьялов, внезапно отупев от её близости.

— Вы видели, как я ползаю по полу в узкой юбке. Это травма на всю жизнь.

У неё было потрясающее чувство юмора и ещё более потрясающее, невозмутимое лицо, когда она шутила — он бы дрогнул, будь даже каменным истуканом. А Завьялов истуканом не был.

Кофе превратился в обед.

Обед — в ещё один обед.

Потом — в ужин.

Потом — в вечерние сообщения, которые он читал в ванной, пока Аля смотрела сериал в спальне.

А потом — в ночные звонки, когда жена засыпала, а он выходил на балкон «покурить», хотя бросил три года назад.

Он не собирался изменять. Он вообще не понимал, как это случилось.

Было ощущение, что он медленно, по миллиметру, сползает с обрыва: и каждый миллиметр кажется безопасным, и следующий — тоже, пока вдруг не понимаешь, что земли под ногами уже нет и остановиться невозможно.

Их первый раз случился в её квартире, маленькой однушке с книжными полками до потолка и вечно капающим на кухне краном. Он не собирался заходить — только проводить её до дома.

На улице в тот день валил такой густой снег, что невозможно было не пойти в парк и не изваляться в нём по-детски по уши. Они бросались снежками, валили друг друга с ног в пушистые сугробы и, конечно, промокли до нитки.

— Ты простынешь, — сказала она у квартиры, где Александр и хотел бы с ней попрощаться.

Хотел бы. Но они оба знали, что дело не в простуде.

Она открыла дверь, посмотрела на него, и он увидел в её глазах то, чего не видел уже очень давно, — желание.

Не жалость, не благодарность, не привычку.

Желание. Такое же острое и невыносимое, какое чувствовал сам.

Они не дошли до спальни — занялись любовью прямо в коридоре, у вешалки, с которой посыпались её пальто и шарфы. Потом лежали на полу, на каком-то пледе.

Она водила пальцем по его груди, а потом вдруг сказала:

— Ты же знаешь, что это плохая идея?

— Знаю.

— И что мы не будем этого повторять?

— Знаю.

Они повторили через два дня…

11

Чайник щёлкнул, выдернув его из воспоминаний.

Александр заварил чай — жене ромашковый, себе чёрный, крепкий, — сделал бутерброды, положил всё на поднос и понёс в гостиную.

Аля всё так же сидела, закутанная в плед, только глаза были закрыты.

Спит? Нет, ресницы чуть дрожат. Или и правда задремала?

— Аль.

Она открыла глаза. Улыбнулась — медленно, как будто улыбка давалась ей с усилием.

— Спасибо, Сашенька. Ты самый лучший.

Самый лучший. Он поставил поднос на столик, сел в кресло напротив.

— Устал? — заботливо спросила Алька.

— Да, совещание затянулось, — он опустил глаза в кружку, ужасаясь собственному лицемерию.

Как же легко далась ложь. Уже легко — и это пугало.

Первая ложь стоила ему нескольких бессонных ночей. Вторая — долгих мук совести. Потом он привык. Теперь врал как дышал, и угнетало лишь одно: понимание, как бессовестно он это делает.

— Бедный мой, — сказала Аля. — Иди ко мне.

Он не пошёл. Не мог, не хотел. Не имел права.

Взял чашку, отпил. Чай обжёг язык — больно. И хорошо. Хоть что-то настоящее.

— Аль, тебе надо сходить к врачу, — поднял он глаза на жену. — Пройти обследование, сдать анализы.

Она поджала губы.

— Я была у Маргариты Львовны в прошлом месяце.

Он закатил глаза. Маргарита Львовна наблюдала её так давно, что подписывала бумажки не глядя, повторяя один и тот же диагноз из приёма в приём.

— И что?

— Ничего нового, — пожала плечами Аля. — Это наследственное. Это не лечится.

— Может, сходишь к другому врачу?

— Саш, — её голос стал тише, но твёрже, — я не хочу. Ни к этому, ни к другому. Опять больницы, анализы, обследования. Опять пустые надежды, а потом их бессильно разведённые руки: «Больше отдыхайте, чаще гуляйте». Как будто я марафоны бегаю.

Она засмеялась — тихо, грустно. И он почувствовал знакомый укол: «Ну вот, опять ты на неё давишь. Ей и так плохо, а ты со своими врачами. Ей и так жаль, что она больна, а ты, прекрасно зная, что чуда не случится — она не поправится, — снова настаиваешь, снова заставляешь».

— Опять говорил с мамой? — Аля так и не притронулась ни к чаю, ни к бутербродам.

— Нет, — опять соврал Александр. Но это была ложь, которая уже ничего не меняла.

Аля и без того знала, как к ней относится его мать.

12

Он помнил, как их познакомил, словно это было вчера.

Как мама смотрела на него со смесью боли и ужаса, когда Аля ушла:

— Сынок, и это твой выбор? Вот эта… — тогда она даже не находила слов, ещё боясь его задеть, обидеть, неверно понять. — Мало того что она бледная, тощая, ни кожи ни рожи, ещё девчонка совсем, только школу закончила. К тому же странная, как и её мамаша. Себе на уме. И это не только моё мнение. Я живу тут всю жизнь — и бабку её знала, и мать. Но она же ещё и, прости господи, дура набитая, эта твоя Алиенора. Ты с ума сошёл, Саш?»

Александр помнил, как привёл Алю снова, когда они собрались пожениться.

Как встал, взял Алю за руку и сказал спокойно и уверенно:

— Мам, это мой выбор. Нравится он тебе или нет, но она будет моей женой.

Что бы мама ни хотела ему ответить, тогда она промолчала. Впервые в жизни промолчала.

Помнил, как Алька плакала ночью, прижимаясь к нему всем телом: «Ты заступился. За меня. Снова. Меня никто и никогда не защищал, кроме тебя».

А ещё помнил, как Настя однажды спросила:

— А как полное имя твоей жены?

— Алиенора, — ответил он, передавая ей сигарету.

— Как Алиенора Аквитанская? — удивилась она.

— Возможно, но она вряд ли знает, кто это, — горько усмехнулся Александр.

— Неужели она не в курсе, что это имя матери Ричарда Львиное Сердце? Что Алиенора была не просто королевой — женщиной, которая правила, плела интриги, была замужем за двумя королями, участвовала в крестовом походе и даже сидела в заточении?

— Она знает, что это очень длинное и неудобное имя, которое приходится диктовать по буквам, чтобы его правильно написали. Робкой, болезненной девочке оно лишь добавляло неприятностей и насмешек, — ответил он тогда.