Бедная овечка (СИ), стр. 2

То, что он принял за любовь, оказалось смесью жалости и острой потребности защитить маленькую овечку Альку, которую все обижали, смеялись над её небольшим ростом, оттопыренными ушками, блёклой внешностью и странной, граничащей с глупостью беззащитностью. Над её болезненной слабостью, робостью и неказистостью.

Вопрос «Что делать?» давно перестал быть для него риторическим. Завьялов понимал, что именно привело его к Анастасии: отчаяние. Отчаянное желание секса в том числе. Настоящего, с живой, здоровой женщиной, что не боялась своих желаний, не страдала от неуместной скромности и умела не только доставить удовольствие, но и его получить.

Его отчаяние и её одиночество. Одиночество, что он ощутил за неприступностью этой красивой, сильной женщины, которую теперь по-домашнему звал Настей.

Может, он и не любил жену, но всё же дорожил её здоровьем и счастьем. Эта связь должна была разъедать его, как ржавчина, а она, наоборот, закаляла.

Не убивала, а делала сильнее. И это было хуже всего.

4

Он задержал взгляд на Насте: на её тёмных волосах, разметавшихся по подушке, на решительном изгибе губ. С каждым разом уходить от неё становилось всё труднее. И всё труднее — возвращаться к Але.

— Всё, мне пора, — сказал он больше самому себе.

Бодро спрыгнул с кровати, натягивая штаны.

— Хочешь остаться? — Настя смотрела на него из подушек.

Много бы он дал, чтобы не уходить совсем: вместе засыпать, вместе просыпаться, вместе уезжать и возвращаться с работы. Чтобы впереди у них была вечность. Но… он женат.

Алька ждёт. Наверняка так и сидит с телефоном в руках, включив режим Хатико.

— Очень хочу, — чмокнул он Настю в щёку, — но надо ехать. Тебя подвезти?

— Не думаю, что это хорошая идея.

Они работали в разных зданиях компании, в противоположных концах города. Удобно и неудобно одновременно. Удобно, что не приходилось встречаться в лифте или сталкиваться в коридорах, где их могли увидеть вместе. Неудобно, что они так далеко друг от друга, что порой хотелось выть от невозможности просто обнять, вдохнуть запах, коснуться хотя бы нечаянно.

— Возьму такси. А может, и вовсе никуда не поеду, — добавила Настя.

Что-то сегодня было в её взгляде, в оборванных на полуслове фразах, в напряжённом молчании. Что-то витало в воздухе, но… так и не оформилось в слова.

Завьялов посмотрел на девушку с нарочитым удивлением:

— Не вернёшься на работу? Не построишь ещё один график с разноцветными столбиками? Не предскажешь секвестр бюджета на три целых семь сотых процента?

Анастасия Апелинская была одержимым карьерой трудоголиком, что часто становилось поводом для его лёгких подшучиваний.

— Всё это я могу сделать и дома, не вылезая из постели, — улыбнулась она, томно и кокетливо потянувшись.

Завьялов бросил взгляд на часы. Чёрт, с каким бы удовольствием он сейчас остался! Они бы что-нибудь приготовили или заказали готовое. Открыли вино. Вместе посмотрели фильм.

Он тяжело вздохнул.

— До связи! — и поспешил к выходу, пока не передумал.

Всё в ней было хорошо.

Смелая. Красивая. Амбициозная. Умная. Уверенная в себе.

Но как же не вовремя они встретились.

Как бы он хотел, чтобы это случилось до того, как он женился, или чуть позже, когда снова был бы свободен.

Да, Завьялов ещё надеялся развестись. Поднять этот вопрос снова.

Просто развестись. Он бы не бросил Алю. Не прекратил навещать и заботиться. Не перестал быть ей другом. Просто перестал быть мужем, которым, по сути, и не был.

Конечно, сделай он это сам, до знакомства с Настей, как собирался уже во второй раз, всё выглядело бы совсем иначе. Но уже как есть.

Рядом с Настей он наконец снова чувствовал себя мужчиной. Не сиделкой, не спасателем, не предателем. Не половиной человека, добровольно запершего себя в тюрьме, а целым, полным жизни, надежд, возможностей и самых обычных радостей: посидеть с друзьями, съездить на отдых за границу, услышать стон довольной женщины.

Он всю дорогу думал, как заговорить с Алей на эту тему. Подбирал слова, втайне мечтая увидеть в глазах жены что угодно — презрение, протест, ревность, — только не ту безнадёжную покорность, с которой она принимала его решения.

Но именно эта покорность и не позволяла ему так с ней поступить.

5

В доме стояла тишина.

Аля лежала в гостиной на диване, укрытая пледом. Бледное лицо, тёмные круги под глазами.

Увидев его, она слабо, виновато улыбнулась.

— Прости, Сашенька. Я такая дура.

Он застыл в дверях.

— У тебя был приступ? — он нервно сглотнул, заметив её синюшные губы.

— Да, я потеряла сознание, меня вырвало… но я уже всё убрала, — поспешно добавила она.

В воздухе и правда стоял едва уловимый кислый запах. Или ему показалось?

Что Александру Завьялову точно не показалось — так это оглушающий приступ вины. Пока он получал удовольствие, она, едва живая, убирала за собой, чтобы этого не пришлось делать ему. И ещё одно было ясно как божий день: разговорам о разводе сегодня не место.

— Ты как? — он сел рядом, взял её за руку.

— Лучше. Ты приехал, и сразу стало лучше. — Она прижалась щекой к его ладони. — Ты голодный? Я хотела приготовить пасту.

— Зачем ты беспокоилась, Аль?

— Ну нельзя же всё время лежать. — В её глазах блеснули слёзы. — Ты так много работаешь, устаёшь, а я… обуза.

— Аль, перестань.

— Нет, правда… может, тебе лучше найти здоровую женщину? Которая может и ужин, и… всё остальное. Ребёнка родить. Я пойму. Честно.

Завьялов стиснул зубы. Эти разговоры повторялись с удручающей регулярностью, и каждый раз у него внутри всё переворачивалось. Такая беззащитная, такая искренняя в своей жертвенности. Это же каким чудовищем нужно быть, чтобы взять и согласиться? Взять и сказать: «Да, так будет лучше».

— Никого мне не надо, — глухо ответил он.

Помог ей сесть, укутал ноги пледом, подал чашку с остывшим чаем.

Аля улыбнулась, прикрыв глаза. Чашка в её руках задрожала, и она её отставила.

— Я так тебя люблю. Ты мой спаситель.

Сидела, закутанная в плед. Бледная, с тонкими запястьями и синеватыми тенями под глазами. Телевизор бормотал что-то про погоду. На экране плыли облака, белые и безобидные, как её улыбка.

— Сашенька… — голос как у ребёнка, которого забыли забрать из детского сада.

Он взял её ладони в свои. Холодные. Всегда холодные. Он помнил, как ещё до брака грел эти пальцы своим дыханием и думал: «Я её спасу. Я буду тем, кто её спасёт».

— Ты вызывала скорую? — спросил Завьялов.

— Нет. Зачем? Что они мне скажут нового? Мне нужен был только ты.

Мне нужен только ты. Не врач, не подруга, не скорая — ты.

И каково после этого знать, что, пока она тут боролась за жизнь, тебя не было дома, потому что ты трахал другую?

6

Аля положила голову ему на плечо. Невесомая, как мотылёк. Он почувствовал запах её шампуня — ромашка и что-то медовое.

— Там паста… — тихо напомнила она. — Я начала, но потом мне стало плохо, и я не доделала. На кухне… Если хочешь, я встану.

— Сиди. Я сам.

Он поднялся, чувствуя, как пол качается под ногами. Не от усталости — от отчаяния.

Полчаса назад он целовал Настю. Её губы, шею, ложбинку между ключицами, где трепетно билась тёплая жилка. А сейчас идёт на кухню греть ужин, который пыталась приготовить больная жена.

Обе эти реальности существовали одновременно, и от этого хотелось выть.

На кухне пахло горелым луком. На плите стояла сковорода с чем-то, что должно было стать пастой. Рядом на доске подсыхали нарезанные помидоры.

Он сгрёб всё это в мусорное ведро.

Включил чайник. Достал из холодильника сыр, ветчину, хлеб.

Пока вода закипала, он упёрся руками в столешницу и посмотрел в тёмное окно.

В стекле отражался мужчина тридцати двух лет, в дорогой рубашке, с хорошей стрижкой и абсолютно пустыми глазами.