Бедная овечка (СИ), стр. 18
Аркадий посмотрел на неё. Улыбка исчезла. Впервые за вечер он стал серьёзным.
50
— Потому что они — за деньги, — сказал он тихо. — Они делают это, потому что я плачу. Для них я клиент, покупающий унижение. Но это... не по-настоящему. Понимаете?
Она не понимала.
— А вы... вы — другое, — продолжил он. — Вы неприступная. Вы унижаете меня не потому, что я заплатил, а потому, что я этого заслуживаю. Вы видите меня насквозь — жалкого, потного, готового ползать на коленях. Вам не нужны мои деньги. Вам нужно моё послушание. Это... — он запнулся, подбирая слово, — не сессия. Это жизнь.
Аля смотрела на него не отрываясь. Он выдержал её взгляд.
— Я не отступлюсь, — повторил он. — Одна встреча. И я забываю о вашем муже навсегда.
— Нет, — отрезала она. — Я расскажу Саше. Я расскажу ему всё. Про Настю. Про задание. Про то, что заказчица — я. И про вас. Про то, как вы меня шантажировали. Как требовали моё тело в обмен на молчание. Пусть он знает, с кем работает. Пусть он знает, на ком женат.
Аркадий замер.
— Вы этого не сделаете, — произнёс он медленно, растягивая слова.
— Почему?
— Потому что тогда вы его потеряете. Навсегда. Он не простит. Ни задания, ни лжи, ни того, что всё это было подстроено. Вы знаете его лучше меня. И знаете: он не простит предательства.
Аля молчала. Это был её последний козырь. И Аркадий только что объяснил, почему его нельзя разыгрывать. Не потому, что Саша не поверит. Потому, что поверит. И возненавидит. Её.
— Вы переиграли сами себя, Алиенора, — сказал Аркадий почти сочувственно. — Смиритесь.
Он наклонился через стол. Теперь его лицо было совсем близко. Аля почувствовала запах вина и одеколона — сладкий, удушающий.
— Вы думали, что держите меня за яйца, Алиенора. А держали за член. В переносном смысле, конечно. В прямом — я держал его сам. У вас нет ничего. Только я.
Она отпрянула. Закрыла глаза. Десять секунд.
Раз. Два. Три...
Она пыталась найти решение. Но его не было. Совсем. Ни одной лазейки. Детектив опустошил её бюджет и ничего не дал. Клуб — посмешище. Любовница — фикция. Всё, что она собирала, — карточный домик, который рухнул.
Четыре. Пять. Шесть… Пустота. Вязкая, оглушающая пустота.
Семь. Восемь. Девять.
Десять.
— Хорошо, — произнесла она ровным, бесцветным голосом. — Вы получите своё. Один раз. На моих условиях.
Он просиял. Схватил её руку, поднёс к губам. Аля с трудом подавила желание вырвать пальцы из его влажного захвата.
— Любые условия. Любые.
— Тогда поехали. Сейчас.
Она встала. Он помог ей надеть пальто. Бросил на стол несколько купюр, и они вышли.
Вместе сели в такси.
В машине Алиенора молчала. Аркадий сидел рядом, не смея прикоснуться, лишь пожирал её глазами — с голодом, обожанием, предвкушением.
Она смотрела в окно. Внутри было пусто.
51
Такси остановилось у гостиницы с неоновой вывеской «Атлант». Ничего особенного: бизнес-класс, командировочные, случайные пары. Аркадий вышел первым, подал Але руку. Аля её проигнорировала.
На стойке регистрации Аркадий молча протянул паспорт. Портье кивнул и протянул ключ-карту без лишних вопросов. Интересно, пока она сидела в ресторане и праздновала победу, он уже знал, чем закончится этот вечер? Или выбрал гостиницу наугад, когда вызывал такси? Впрочем, какая теперь разница.
Лифт полз невыносимо медленно. Они стояли по разные стороны кабины: Аркадий — с едва заметной улыбкой, Аля — глядя в пустоту перед собой. Она не могла на него смотреть. Не сейчас. Она готовилась. Уговаривала себя, что это просто сделка. Один вечер — и он исчезнет из её жизни. Один раз — и Саша никогда не узнает. Всего один — и она сохранит всё, что строила годами.
«Просто терпи. Ты умеешь терпеть. Ты всю жизнь только это и делаешь».
Дверь номера открылась.
Кожаный диван, стеклянный столик, мини-бар. Приглушённый свет, плотные шторы. На столике — бутылка вина и два бокала. Дешёвый набор соблазнителя.
Аля медленно прошла внутрь комнаты. Остановилась у окна.
За стеклом сияли огни города. Равнодушные и далёкие.
Не думать.
Аркадий закрыл дверь. Щёлкнул замок. Она вздрогнула.
Он снял пиджак, ослабил галстук. Аля осталась в пальто.
— На колени, — её голос прозвучал ровно и холодно.
Он опустился. Быстро. Охотно. Словно ждал этого весь вечер. Может, и ждал.
Дальше всё шло по инструкции, той самой, что он нашёптывал ей в ресторане. Она брезгливо, двумя пальцами, расстегнула его рубашку. Его соски топорщились — крупные, тёмные, отвратительные. Она коснулась одного, и он застонал.
— Молчать, — сказала она.
Он замолчал. Закусил губу. Из груди вырвался сдавленный всхлип.
Она приказывала — он подчинялся. Она унижала — он возбуждался. Это было похоже на дурной спектакль, где она играла чужую роль, не веря в реальность происходящего. Грязно. Мерзко. Но впервые в жизни мужчина стоял перед ней на коленях не в переносном, а в самом прямом смысле. И это пьянящее чувство власти было почти приятным.
Она и не заметила, как вошла во вкус.
Он лизал её туфли. Целовал подол платья. Умолял. Задыхался от восторга. Она смотрела на него сверху вниз — на этого борова с багровым лицом и трясущимися руками — и чувствовала, как внутри что-то нарастает. Не возбуждение — нет. Скорее любопытство. Азарт.
Что будет, если надавить сильнее?
Если ударить не по щеке, а по члену?
Если приказать ему ползти в ванную и вылизывать кафель?
52
Она приказала.
Он пополз.
И ей вдруг понравилось.
А потом, неожиданно для самой себя, она велела ему раздеть её. Не касаясь кожи. Только одежду. Руками, не глядя. Он и это выполнил. Пальто упало на пол. Затем платье. Бельё — следом. Она стояла перед ним обнажённая — впервые перед мужчиной, которого не боялась. И не чувствовала ни стыда, ни отвращения. Только власть: «Он — мой. Полностью. До дна».
— Теперь ты, — сказала она.
Он разделся. Быстро, неловко, путаясь в брюках. И снова рухнул на колени — голый, жалкий, сгорающий от желания.
Дальше — не по инструкции.
Она легла на диван. Не потому, что хотела — из чистого любопытства. «Сможет ли этот боров то, что не смог муж?» Он не прикасался к ней, не смел — она не позволяла. Только смотрел. Только ждал приказа.
— Можно? — прошептал он.
— Попробуй, — ответила она.
Он попробовал. Неумело. Суетливо. Сначала руками — она поморщилась, оттолкнула его пальцы. Потом — губами. Языком. Осторожно, словно боясь, что его ударят.
И тут случилось то, чего она и вовсе не ожидала.
Её тело — предательское, ненавистное, вечно чужое — вдруг ожило. Не сразу. Сначала по низу живота разлолось тепло, затем по бёдрам пробежала дрожь. Она сжала зубы, пытаясь удержать контроль. Не вышло.
Она кончила. Резко. Жёстко. С надрывным, каркающим стоном, который вырвался из горла помимо воли. Перед глазами вспыхнуло белое. Тело выгнулось дугой. Она вцепилась пальцами в его залысины — то ли отталкивая, то ли прижимая к себе сильнее.
А потом рухнула обратно на диван. Тяжело дыша. Глядя в потолок.
Тишина.
Аркадий поднял голову. На его лице застыло блаженство, смешанное с гордостью.
— Алиенора... — прошептал он.
Она не ответила. Смотрела в потолок и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не стыд — она не умела стыдиться. Не благодарность — она не умела быть благодарной. Что-то другое. Горькая, ядовитая, унизительная ирония. Ирония, которую она не понимала.
Пять лет. Пять лет она терпела мужа, сжимая зубы и считая секунды до конца. Пять лет секс был для неё пыткой, грязью, повинностью. И вот — «грязный боров», «мешок с салом», «свинья» — довёл её до оргазма. Первого в жизни.
Она — королева свиней.