Речной князь 7 (СИ), стр. 41

— Как звать? — спросил я.

— Нежилой кличут, батюшка! — Мужичок аж привстал на цыпочки от готовности. — Кожевенной улицы голова!

— Так вот, Нежила. Колчанов твоих мне не надо. — У него упало лицо. — А надо мне будет вещь, какой ты не шивал и не видывал. — Лицо воспряло и вытянулось разом. — Хитрая сбруя, по моему чертежу. Приду к тебе сам, на днях, — сядем, обскажу, чего и как кроить. Работа будет большая и серебро доброе. Жди.

— Ждём!.. Ждать будем, батюшка! День и ночь!.. — Нежила кланялся нам вслед до самого поворота, и по лицу его было видно, что ночей он теперь спать не станет от любопытства.

— Сбруя… — Бес покосился на меня на ходу. — Это чего ты ему заказывать удумал? Конская, что ль?

— Людская, — сказал я. — Придёт время — на себе носить будешь. Ещё и хвастать станешь… Всё, балаган кончился. Теперь к Радко.

Синие ворота на Гончарном стояли распахнутыми, и из-за них нёсся торг.

— … да ты понюхай, понюхай сперва, а после говори — дорого! — Радко стоял посреди двора перед незнакомым купчиком и тряс у него под носом расписной коробкой. — Это ж не дёготь, это ж масло заморское, его цены не мерены! Ну⁈ Чуешь⁈ Вот и жена твоя учует! Ты ей эдакое привези — она тебя год сковородкой не тронет, вот те крест, самим Радко проверено!

Купчик нюхал, млел и сдавался на глазах. Мы вошли, и Радко увидел нас через его плечо.

— … короче, бери две и ступай с богом, недосуг мне! — Коробки перекочевали, серебро мелькнуло, и купчик вылетел за ворота, так и не поняв, что с ним случилось. А Радко уже нёсся через двор, сияя и раскинув руки: — Батюшка!.. Дорогой!.. Прошка!!! — не оборачиваясь, страшным голосом. — Пироги неси, с вязигой которые!!! — И тут же, без всякого перехода, доверительно: — Видал купчика? С верхней Молгвы. Третий раз за седмицу ходит. Я ему масло розовое продаю по цене… — он зажмурился от чистого счастья, — по та-акой цене, что аж самому совестно. Не веришь? И правильно. Ни капельки не совестно.

— Богатеешь, — сказал я.

— Твоими молитвами да твоим же серебром, чего греха таить! — Радко повёл нас к столу под навесом, по дороге смахнув с лавки кота. — Садитесь, садитесь… Бес, Гнус — милости прошу, Рыжий — тебе два пирога сразу несут, я помню, я всё помню!.. — Он уселся напротив меня, сложил руки на столе и уставился с готовностью гончей, почуявшей след. — Ну, батюшка? Вижу ведь, что по делу. У тебя, когда по делу, у тебя ноздря эдак ведёт… Чего Радко для тебя сделать?

— Глотка, — сказал я.

Радко не переспросил. Стрельнул глазами по двору — Прошка гремел в избе, ворота пусты, — и подался ближе, враз подобравшись.

— Слушаю.

— Лыко мой по ней хаживал. Да было то лет семь тому, а за семь лет и река русло меняет, не то что застава. Мне надо знать, что там нынче. — Я отломил пирога. — И не выведка мне нужна, не пугайся. Мне нужно то, что всякий купец своими глазами видал, да рассказать не догадался, потому что никто не спрашивал. Куда нынче пускают, куда нет. Где велят к берегу жаться — и где семь лет назад не велели. Цепь когда держат поднятой, когда кладут. Почём мыт стал, долга ли очередь, каков караул — злой, ленивый, руку тянет?.. Не строят ли чего. Не возят ли лес да камень. Всё, что переменилось, Радко. Всё, что не как всегда.

— Та-ак… — Радко прикрыл глаза, и губы его зашевелились — укладывал по полкам. — Купцов, что через Глотку ходят, я в городе знаю… восьмерых. Троих крепко: эти за мёд да уваженье всё выложат. Двое мне должны — эти с радостью… И Фомка! — Глаза распахнулись. — Фомка ж третьего дня воротился, соль возил! Самый свежий!

— Фомку — первым опроси. И слушай главное. — Я подождал, пока он весь соберётся на меня. — Спрашивать будешь так, чтоб никто не понял, что спрашивают. В городе наверняка есть чужие уши, Радко.

Радко замер с недожёванным пирогом.

Балаган слетел с него разом, как шапка на ветру. Ни «каки-таки уши», ни «да кто посмеет» — тёртый торгаш молча доглотнул, кивнул и заговорил другим голосом:

— Понял, батюшка. Не дурак… А ведь и выдумывать ничего не надо — оно само лежит! Я ж обоз собираю — взаправду собираю, сам ведаешь! А раз обоз, мне про дорогу всё знать положено: почём мыт, где становиться, не грабят ли, чего караул сверх мыта тянет… Купец про дорогу пытает — это ж не выведка. Это ж забота! Мне всякий сам выложит да ещё своего прибавит. И хоть десять ушей пусть слушают — услышат, что Радко жаден да осторожен. Так про меня и без того вся река знает!

— За тем к тебе и пришёл. Чем быстрее разузнаешь, тем лучше.

— Уложусь! — Радко потёр руки, и балаган начал возвращаться на своё место, как вода в след от весла. — Всё тебе будет. И мыт, и мели, и каков ихний воевода во хмелю… — Он вдруг прищурился и склонил голову набок, по-сорочьи. — А теперь дозволь и мне спросить, батюшка. Ты с делом пришёл, дело сказал… а сам второй пирог ломаешь и не уходишь. Стало быть, есть ещё что-то. У тебя, когда ещё что-то, у тебя ноздря…

— Есть, — сказал я. — Про лавку твою. Расшириться не думал?

Радко поперхнулся.

— Не ду… — Он аж привстал. — Батюшка! Да я ж только про то и думаю! У меня ж и место на примете, в самых рядах, у весовой избы! Я ж туда третий месяц захожу глядеть, как кот на сметану!.. — Он осёкся и поглядел на меня с внезапным подозрением. — Погоди-ка. Ты ж не серебро сулить пришёл. Серебро ты мне уже давал, с него и поднялся, сам помнишь… Чем входишь?

Умный, зараза.

— Товаром. Таким, какого нет ни у кого — ни в Устье, ни на Волгве, ни за Волгвой.

— Каким товаром⁈ — Радко страдальчески стиснул кулаки. — Батюшка! Отец родной! Не томи, что за товар⁈

— Мыло хлыновское видал? Вот его продавать, но будет и хитрее. — Я поднялся из-за стола. — Только для того товара нам Грек надобен… Собирайся, кстати. К нему и идём.

— Как — идём? — Радко подскочил. — Сейчас⁈ — И тут же заметался по двору, на ходу стягивая фартук и крича в избу: — Прошка!!! Лавку гляди, я к Греку!.. Пироги!.. Пироги с собой возьму, старый пирогов сроду не печёт, у него в дому окромя отравы и нет ничего!.. — Он сгрёб со стола недоеденное в чистую тряпицу, увязал узлом и через десяток вздохов уже стоял у ворот — в свежей шапке, с узелком, и сияющий. — Готов! Веди, батюшка!.. Нет, ну ты скажи хоть по дороге — что за товар? Хоть намекни! Хоть краешком!

— По дороге и намекну.

— Слышь, Голова, — сказал Бес, когда синие ворота остались за спиной. — А нам-то? Ну, окромя мыла — чего? Мне-то скажи.

— И мне! — тут же влез Гнус. — Я ж лопну!

— Лопнешь — Рыжий закопает. Дойдём до Грека — узнаете все разом. Двух раз рассказывать не буду.

И мы пошли через город к Каменному концу — впереди я с Волком, следом Бес с Гнусом, гадающие наперебой, что за товар (Гнус дошёл уже до жар-птичьих перьев), а замыкал Рыжий, и рядом с ним семенил Радко с узелком пирогов, время от времени тихо постанывая от любопытства.

Глава 19

Каменный конец жил не так, как весь город. Улица шире, заборы выше, за заборами хоромы в два жилья. Даже собаки тут брехали сыто, с ленцой. И двор Грека среди этого благолепия находился без подсказки — по невысокой башенке над тыном и по жёлтому дымку, что нёс через улицу знакомую кислую вонь.

У соседних ворот стоял хозяин с бородой веником, и, задрав голову на дымок, набирался злости.

— Отравитель!!! — гаркнул он через забор. — Опять смердишь⁈ У меня жена третий день не ест от смраду твоего! Я на тебя пожалуюсь!.. Я…

Окно башенки распахнулось.

— А не пошёл бы ты на хрен, — сказали из окна. — Отравителя нашёл. Я тут, может, один на весь ваш конец делом занят, а он мне — жена у него не ест! Да она у тебя не ест, потому что ты сам всё жрёшь, боров! Я видел, чего тебе с торга возят! Тебе не жаловаться на меня надо, тебе молиться на меня надо — я ещё прошлым летом говорил: сдохнете вы все тут со своего жиру, и лечить вас буду я, и не потому что люблю, а потому что боле некому!..