Речной князь 7 (СИ), стр. 4

— Проезжие, — согласился я. — Ну, проезжай, торговый. Путь чист.

Караван ушёл вниз, и я глядел ему вслед, катая в голове купцово слово. Сборы.

Услышал гонца, стало быть, старый волк. Считает. Собирает.

— Кормчий! — крикнул Щукарь с носа. — Погост на правом! Никак встречают!

Встречали.

На высоком берегу стояла серая церковка с луковкой в деревянной чешуе, при ней погост — избы причта, амбар, кладбище за оградой. А от церкви к воде, нам наперерез, тёк крестный ход. Впереди шагал здоровенный, чернобородый поп в ризе, за ним дьякон раздувал кадило, следом плыли хоругви, иконы на рушниках, и валил приход: десятков шесть народу, с ребятнёй. Шли быстро, чинно, и пели на ходу — грозно пели, всей грудью.

Они словно на нас наступали.

— Это чего деется? — Гнус вытянул шею. — Это они нас… чего?

— Изгонять идут, — сказал Волк со знанием дела. — Нечистого с реки. Тебя, Гнус, первого.

— Меня-то за что⁈

Ход дотёк до обрыва над самой водой и развернулся к нам фронтом. Хоругви встали стеной. Дьякон замахал кадилом так, что дым повалил на реку клубами, как из доброй коптильни. А поп вышел на край, поднял крест обеими руками, на весь флот разом, и грянул через воду голосом, каким останавливают табуны:

— ИЗЫДИ, СИЛА НЕЧИСТАЯ, С ВОДЫ НАШЕЯ! ИЗЫДИ, НАЙМИТ ТЬМЫ, В ПРЕИСПОДНЮЮ СВОЮ! ЗАКЛИНАЮ ТЯ КРЕСТОМ ЖИВОТВОРЯЩИМ — СГИНЬ, РАССЫПЬСЯ, В ВОДУ УЙДИ, ОТКУДА ПРИШЁЛ!!!

И приход за ним взял разом, на все глотки:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази его-о!..

Сильно. Честно скажу — сильно. Мужик с деревянным крестом вышел на обрыв против флота с артиллерией и работает не дрогнув. В той моей жизни такого попа взяли бы боцманом не глядя.

На палубах меж тем творилось расслоение. Ротные истово, поясно крестились. Для крещёной половины войска нас сейчас порицала небесная канцелярия, и им было не по себе. Старые ватажные ржали вполголоса и сплёвывали за левый борт. Медведевы гребцы кланялись куда-то мимо церкви, своему, речному. А молодой гридень из некрасовских обернулся к Гнусу:

— Дядька Гнус… а ну как вправду? Ну… сгинем?

— Кто, мы? — Гнус даже обиделся. — Малой, ты гром наш слыхал? Слыхал. Вот и попы слыхали, оттого и орут. А Кормчему ихнее «изыди» — что мёртвому припарка. У него уговор.

— Какой уговор?

— Известно какой. С Чернобогом, — буднично сказал Гнус. — Тот ему сталь да гром, а он тому чужую кровь. Чужие боги ему не указ.

Парень стал белее рубахи и перекрестился вдвое размашистей.

Так. Легенда работает, приход работает, дьякон вон кадило скоро оторвёт. Один я стою без дела. Непорядок.

— Малый ход. Право помалу, к берегу сажен на двадцать.

«Навь» покатилась к обрыву, и пение над водой дрогнуло: нечистая сила шла на сближение. Задние ряды прихода попятились. Поп — надо отдать ему должное — не двинулся ни на вершок, только крест поднял выше.

Я вышел на нос, чтоб меня видели и махнул всему честному собранию.

Обрыв озадаченно притих.

— Здорово, отче! — крикнул я через воду. — Складно поёте! Далеко слыхать!

— Не глумись, окаянный!!! — Поп грянул с новой силой, но в голосе, я расслышал, появилась первая трещинка недоумения. — Крестом тя заклинаю — СГИНЬ!!!

— Да погоди ты меня заклинать, дай слово сказать. — Я упёрся ногой в планширь. — Ты ж меня изгоняешь, отче, а сам небось не проверил — а ну как я не изгоняюсь? Давай по-честному попробуем. Гляди!

И я перекрестился широко так, лоб — живот — плечи, как деды учили, — и остался стоять, где стоял.

Над обрывом сделалась великая тишина. Дьякон забыл качать кадило, и дым пошёл вверх тонкой прямой ниткой. Старухи в первом ряду мелко закрестились. Кто-то из ребятни звонко, на весь берег, спросил: «Мамк, а чего он не сгинул?» — и на него зашикали.

Поп стоял с поднятым крестом и глядел на меня. Долго глядел. Потом медленно, очень медленно крест опустил.

— Ты… — Он поискал слово. — Ты крещёный, что ли⁈

— А ты думал! — Я развёл руками. — Отче, вы кого хоронить собрались? Вся река брешет — вы и поверили? Я тебе так скажу: брехне про меня верь через одну. Та, что про гром, — правда. Остальное — как сойдётся.

— А… — Поп поглядел на крест в своей руке, на меня, на приход, который таращился на нас, открыв шесть десятков ртов. — А про Чернобога?..

— А про Чернобога спроси у Чернобога. — Я усмехнулся. — Я его сам ни разу не видал. Мне, отче, с ним видаться некогда — у меня река немерена, дел невпроворот… Кстати, о делах! — Я перешёл на хозяйский тон, и это добило его окончательно: изгоняемый бес заговорил, как заезжий тиун. — Слушай сюда, погост! Мыта с вас на реке отныне нет — ни мне, ни князькам, никому! Воском торгуйте, куда торговали, вода чистая! А через пол месяца в Устье будет сход — вся река съедется: князья, старосты, торговые. Уговариваться, как реку миром держать, чтоб шваль не лазила! Пришлёшь своего человека, отче, — попа ли, дьяка, — у погоста голос есть, и я хочу его на сходе слышать! Всё! Конец слова!

Тишина стояла такая, что слышно было, как на кладбище за оградой орёт одинокая ворона.

— Сход… — повторил поп. Он глядел на меня уже без креста, просто так, и в глазах его большая служебная гроза мешалась с большим человеческим любопытством. — Чуден день… Изгонял беса — а бес крещёный, да ещё на сход зовёт…

— Так пришлёшь?

— Пришлю! — рявкнул он вдруг сердито, по-хозяйски, и я понял, что этот придёт сам. — Пришлю, наёмник, не сумлевайся! Хоть погляжу вблизи, что ты за птица, — а то через воду не разберёшь, крестишься ты али отмахиваешься!..

— Вот и сговорились. Отваливай!

«Навь» покатилась от берега. Приход провожал нас всем фронтом — хоругви, разинутые рты, забытое кадило, — и уже на отходе я услышал, как за спиной попа старушечий голос внятно, на весь обрыв, подвёл итог:

— А крестится-то справно… Може, врут люди-то, а, батюшка? Може, он и не бес вовсе, а так — шалопутный?

Палуба легла от хохота. Гнус вытирал слёзы. Даже Рыжий издал звук.

Один только молодой некрасовский гридень не смеялся. Он стоял у борта, глядел то на меня, то на удаляющийся погост, и по лицу его было видно: в голове у парня сейчас тяжело, со скрипом, поворачиваются жернова. Крестился — и не сгинул. Чернобог — а крещёный. Бес — а мыт отменил.

— Не мучайся, малой, — посоветовал ему Гнус, отсмеявшись. — Я при Кормчем давно хожу и так тебе скажу. Понять его — ума не хватит ни у тебя, ни у меня, ни у попа того. Ты просто запомни главное.

— Чего главное?

— Он — наш. А остальное пущай Чернобог с Господом промеж себя разбирают, у них разговор давний.

До Твердцы оставалось полдня хода.

Глава 3

Старый Гостомысл не любил тихих вёсен.

Шумных не любил тоже — шумная весна это вода дурная, броды играют, вильцы лезут по большой воде, — но тихих не любил крепче. Тишина на порубежье не про отдых. Тишина — это когда кто-то затаил дыхание.

Нынешняя весна стояла тихая, как утопленник.

Он ехал вдоль засеки верхом, по гребню — как ходил каждое третье утро, — и читал свою межу. Засека стояла справно. Завалы обновлены с осени, колья свежие, на дубу у Лосиного оврага дозорная клеть, и в клети маячил Первуша. Он не спал, вертел головой, потому что службу знал. За засекой и полосой драного леса, лежала Твердца, а за Твердцой — чужая сторона, вильцева, откуда приходило всё худое, что он в жизни видал.

Но и там было тихо, что настораживало. Худое шло снизу, с Молгвы, и шло оно слухами.

Первый приполз с рыбаками: Устье-де осадили, Глеб-князь привёл орду вильцев, посад пожёг. Гостомысл тогда слухом этим повертел, как вертят подозрительную монету. Глеб — и вильцы? Свой князь — и лесные кровопийцы? Не вязалось.

А вскоре пришли новые слухи, и уже с трёх сторон сразу. Люди говорили, что осаду сняли. Пришёл-де с низовий кто-то на чёрных кораблях, и был при нём гром рукодельный. От грома того лодьи лопались, как гнилые бочки, а Глебова сила легла вся. Самого Глеба, бают, судили в Устье всем городом и ссекли голову на площади.