Речной князь 7 (СИ), стр. 39

Шли мы вшестером — я, Волк, Бес, Гнус, Рыжий да Клещ, — и шли действительно к делу, о котором я до сих пор молчал. Ночью мы с братией сходили на протоку, к старой мельнице, и подняли из омута третий сундук. Последний. Два первых давно работали — один город отстраивал, другой в дорогу ушёл. Третий лежал на дне про запас. Вот и дождался своего часа.

— К кузнецам идём, — сказал я. — Серебро тратить.

— Всё⁈ — Гнус споткнулся на ровном месте. — Це… целый сундук? Кузнецам⁈ Ты у них что ж такого заказать решил⁈

— Не всё, но поистратим много. Самострелы на нужны, Гнус. Штук сто, а то и поболее.

Теперь споткнулись все. Даже Рыжий бровь поднял — а это у Рыжего означало крайнюю степень душевного волнения.

— Погодь, Кормчий… — Волк даже шаг придержал. — Я не ослышался? Ты хочешь наше оружие — НАШЕ, каким мы всю реку взяли, — заказать здешним кузнецам? Чужому городу? Да через седмицу каждый умелец отсюда до Волги будет такие клепать! Ты ж сам всех нас долбал: тайна, тайна…

— Тайна и останется тайной. — Я усмехнулся. — А ну, стой, ватага. Урок вам. Вот скажи мне, Волк, — отчего наш самострел бьёт, как бьёт? В чём сила?

— В дуге стальной, — Волк пожал плечами. — Знамо дело.

— Верно. А чем наша дуга от простой железки отличается? Кто скажет?

Ватага молчала. Клещ наморщился честно:

— Ну… Микула чегой-то с ней делает. В кузне. Он запирается.

— Вот. — Я поднял палец. — Микула с ней делает одну хитрую вещь, у которой весь секрет — в цвете калёного железа, и цвет тот знает Микула да я. Без той хитрости дуга всё равно, что стекло. Начнёшь сгибать — лопнет. С ней — пружина, что болт через кольчугу шлёт… А теперь глядите, что мы делаем. Здешним кузнецам заказываем железо. Дуги кованые — они после закалки как раз стеклом и выходят, да мелочь остальную: стремена, орехи, рычаги спусковые, крюки поясные. Плотникам — в другом конце города закажем ложа. Кожевникам — ремни. И никто из них… — я обвёл ватагу глазами, — никто не знает, что делает сосед. Кузнец куёт хрупкие железки. Понятно, что для самострелов. Люди не дураки. Но как ты их применишь если они разлетаются при натяжении? Плотник режет ложа с желобом. А сходится это всё воедино — где?

— В Хлынове… — медленно сказал Волк. И по лицу его поползла ухмылка. — У Микулы за запертой дверью. Он дуги ихние стеклянные… по-своему… и они пружиной…

— И через месяц у меня сотня самострелов, — кивнул я. — А устьинские мастера до старости будут гадать, на кой-ляд воеводе были стеклянные дуги. Пусть хоть мозги себе все сломают — без Микулиного цвета их дуга лопнет на втором взводе. Секрет — в знании, а не в железе. К тому же, сотню самострелов Микула пол года делать будет, а у него пушки. А у нас времени в обрез.

Стояли они, переваривая. Первым, конечно, прорвало Гнуса:

— Это ж… Мужики, это ж как пирог у трёх баб печь! Одна тесто месит, другая начинку крошит, третья печь топит — и ни одна не знает, что пирог-то будет! А пирог — хоп! — и у Кормчего!.. — Он восхищённо потряс головой. — Ну жук. Ну ты и жук, Голова, прости господи. Это ж надо было удумать…

— А болты? — деловито спросил Клещ. — Болтов-то к сотне самострелов — тыщи надобны.

— Болты у плотников местных закажем. Древко дело нехитрое. Наконечники — половину тут закажем, простые, половину Микула… — Я махнул рукой. — После посчитаем. И ещё с кольчугами трофейными надо разобраться. Трофейного железа у нас — гора: Глебово, Вепрево, старое ещё… А народу прибыло, и половина в рванье воюет. Отдадим здешним же кузнецам в подгонку. Расставить надо, ушить, кольца добить, свести разномастное в строевое. Работа не тайная, руки нужны… К Глотке вся наша сила должна быть одета в железо и с самострелом за спиной. Вся. До последнего гребца.

— Ох ты ж… — Гнус прикинул и даже зажмурился. — Это ж какое войско встанет…

— Такое и встанет, какое надо. — Я тронулся дальше, и ватага загремела следом. — Река длинная, я вам говорил. Ходить по ней есть с кем — теперь будет и с чем… Всё, пришли почти. Клещ, Рыжий — вы при серебре, глядите в оба. Гнус…

— Молчать и не мешать! — с готовностью гаркнул Гнус.

— Учишься, — сказал я. — Ну, пошли пугать кузнецов.

Кузнечный конец мы услышали за два проулка. Молоты били вразнобой, каждый своим голосом. Где-то тонко цокал чекан по мелкой работе. Чуть далее тяжело ухал большой молот по крупному железу, и весь этот звон стоял над крышами. Потом потянуло горелым углём и палёным рогом. А когда вывернули из проулка, улица открылась вся — от края до края в сизом дыму, горны в два ряда под навесами, и над горнами дрожал горячий воздух, отчего казалось, что глядишь на неё со дна реки.

— Ох, пекло, — с удовольствием сказал Гнус. — Как есть пекло, братцы. Нам бы с тобой, Бес, сюда в тот раз — помнишь, под сосной-то? Дыму бы одолжили. А то я тогда чуть сам не задохся со своими горшками.

— Тебе б тут не понравилось. — Бес оглядел ближнего кузнеца, чёрного до глаз. — Тут, слышь, чтоб работать, надо нечистому душу заложить. Вон, гляди, как их разбирает — это ж не сажа. Это чёрт изнутри проступает.

— Ой, да иди ты! — Гнус фыркнул. — Чёрт у него… Мы с Кормчим самого Чернобога в оборот брали, а ты мне кузнечным чёртом грозишь. Мелковат чёрт-то. — Он подумал и добавил справедливости ради: — Хотя мужики видные. Такому в лапу попадись — он тебя без всякого чёрта в подкову согнёт.

У первого горна мальчонка лет десяти качал мехи. Он поднял голову, увидел нас — и рукоять выпала у него из рук. Секунду он смотрел, открыв рот, а потом сорвался и понёсся вдоль ряда, вопя на всю улицу:

— Дядька Дома-аш!!! Дядька Домаш, воевода пришёл!!! Сам!!! Который с гро-омом!!!

И улица начала стихать. Мужики доделывали работу, выпрямлялись от наковален, вытирали руки и выходили из-под навесов поглядеть. Только в дальнем конце один горн всё бухал и бухал. Ну и правильно, своё железо ближе чужого воеводы, бросишь на середине — переделывай потом.

Из крайней кузни вышел кряжистый мужик — на ходу вытирая руки тряпицей. Шёл он таким лицом, будто его отвлекли от самого важного в жизни. Увидел нас и лицо его перестроилось на полушаге. Борода у мужика седела клочьями, руки от пальцев до локтей были в старых белых ожогах.

— Батюшка воевода. — Поклонился он в меру, как кланяется мастер, знающий себе цену. — Домашем звать, я тут старшой. Уж не взыщи, что середь работы встречаем, — не ждали эдаких гостей… Никак нужда какая к нашему ряду?

— Нужда, Домаш. Большая и спешная. — Я кивнул назад. — Клещ.

Клещ вынес вперёд кожаный мешок и опустил на ближнюю наковальню — с расчётом, чтобы звякнуло. Звякнуло знатно. По улице прошло движение, будто её всю качнуло к наковальне на полшага. Рыжий встал у мешка и сложил руки на груди. Какой-то ушлый молотобоец, сунувшийся поближе, поглядел на Рыжего и раздумал.

— Гнус, доску.

На доске у меня углём была вычерчена вся железная снасть для наших самострелов. Весь вечер я размеры снимал и на эту доску переписывал. Домаш взял, повернул к свету от горна.

И замолчал.

Смотрел он долго, водя чёрным пальцем вдоль линий. За это время к нему подтянулись свои, мастера постарше, — сопели, щурились, тыкали пальцами через его плечо. Улица ждала.

— Самострельная снасть, — сказал наконец Домаш. — Дуги, вот стремя… А зуб-то хитёр. — Палец его остановился на орехе. — Ишь, как посажен. Сам чертил, батюшка, али видал где?

— Сам.

— Складно чертишь… — Он поцокал. — А это что ж выходит — крюк? На пояс, что ль?

— На пояс. Ногой в стремя, тетиву крюком, и тяни поясницей. Спина сильней рук — и руки к бою свежие.

— Поясницей!.. — крякнул немолодой мужик, со жжёной бровью. — Слыхал? А мы-то гадали, как оне так шибко заряжали… Вот оно чего!

— А дуга под какой натяг черчена? — Это уже второй, дотошный, с носом в саже. — Тут же, гляди, плечо какое — её ж, матушку, вдвоём гнуть…

— Про натяг особый сказ будет, — сказал я. — Сперва про счёт. Слушай, Домаш, и считай. Мне надобно всего, что на доске, — полторы сотни комплектов, а лучше больше. Сколько потянете. Да наконечников болтовых, гранёных, — тысячу, для почину. А теперь про срок… — Я помолчал, чтобы до них дошло. — Совет тут скоро соберётся, слыхали, поди. Вот к совету. Полмесяца у вас есть, Домаш.