Речной князь 7 (СИ), стр. 38

Такое у оравы всегда. Дело новое заложено, квас не допит, и разговор сам собой покатился дальше, вниз по реке. Начал его, понятно, Гнус.

— Не, братцы, а я вот чего понять не могу. — Он подпёр щёку и мечтательно уставился на закопчённую балку. — Ну свяжем мы это чудище. Гром поставим. Плавучую крепость сладим, страсть господня… А воевать-то ей с кем? С Холопьим городком, разве что.

— Дурень ты, Гнус, — беззлобно сказал Клещ. — Река-то не вся наша. Вниз погляди.

— А чего вниз… Вниз — это Глотка, что ль?

Парни стали переглядываться. За всеми нашими приключениями они про глотку-то и забыли.

Разговор вокруг Глотки пошёл сам, без меня. Я слушал, не встревая, ведь полезно знать, что твоё войско думает про твою следующую войну. А войско думало вслух и наперебой:

— Бывал я под Глоткой, — Клещ поскрёб бороду. — С хлебным обозом хаживали, годов семь тому. Место, скажу вам, гиблое. Река в теснину входит, берега — кручи, и на кручах ихние городни стоят. Мыто дерут — не приведи господь. С обоза тогда чуть не треть сняли, ироды.

— Треть! — подтвердил Бугай с чувством. — Скупщики сказывали — и поболе берут, коли товар богатый.

— Да мыто-то ладно, мыто дело житейское… — Лыко подал голос из угла. — Там, ребята, пороки стоят. Камнемёты. На кручах, за валами. Сам не видал — врать не стану, а люди сказывали, что камень с горы кладут — насад щепят с одного разу. У них там, почитай, вся сила в тех пороках и есть. На воде-то у них лодей — кот наплакал.

— Поро-оки… — Гнус поёжился. — Это чего ж выходит. Они сверху каменюками, а мы снизу плыви?.. Не, мужики, я на баржу не сяду. Я лучше тут, при верфи…

— Сядешь, — пообещал Бес. — Первым рядом сядешь, для красоты.

— А чего сразу я⁈

— Пусть каменюками, — Волк повёл плечом, прерывая перепалку. — Кормчий ихние городни с воды разнесёт, как Глебовы лодьи разнёс. Гром дальше порока бьёт… ведь дальше, Кормчий?

И стол повернулся ко мне.

Вот оно. Дальше — не дальше, а думают они все одинаково, что как в прошлый раз будет. Подплыли, громыхнули, враг кончился. Потому что в прошлый раз оно так и было.

— А ты сам прикинь так или нет, — сказал я и хмыкнул, глядя ему в глаза. — Пушка бьёт у нас на сотню саженей с чем-то, так? А порок на высоком берегу стоит и точки у него пристреляны уже. Чуешь? — Гнус сглотнул. — Вполне может статься, что их машины нас перестреливают по дальности. Мало того, нам ещё подойти надо, повернуться и так далее…

Стол моргнул. Такого ответа они не ждали.

— Как это… — Гнус даже щёку с ладони снял. — Как это? Ты ж…

— А вот так. Какие у них пороки, я не видал. Куда те пороки добивают — не мерил. Где стоят, сколько их, что там за цепи-заграды по воде — не ведаю… — Я обвёл стол глазами. — И покуда не изведаю — мы туда не сунемся. Запомните все, что скажу, крепко запомните: под Устьем мы побили Глеба не громом. Мы его побили тем, что он грома не ждал. Глотка — это застава. Застава, братцы, ждёт всякого и всегда — на то она и застава. И про гром мой там уже слыхали, будьте покойны. Дурных вестей река не держит, они по ней вперёд лодьи бегут.

Стало тихо. Волк глядел на меня, сощурясь.

— Разведать, стало быть, — сказал он. — Разведаем, чего ж… А дальше-то всё одно — брать. Ну, положим, не в лоб… — Он усмехнулся. — Только ты, Кормчий, не тяни с этим. Дружина там — под сотню, поди, сидит, при пороках, на валах. Пока соберёмся — они ещё нароют. Костей наших положим — ну да на то и война. Они нам — мы им…

— Мне так не нравится, — сказал я. — Себя будем беречь и их побережём, потому план будем думать как этот орешек расколоть.

Волк поперхнулся квасом, закашлялся, стукнул себя кулаком в грудь и уставился на меня во все глаза. И весь стол уставился. Гнус так и застыл с открытым ртом.

— Чего делать?.. — сипло переспросил Волк.

— Беречь. — Я сказал это и улыбнулся. — Эта сотня служилих мужиков будет моей будущей гридью, которая покуда не знает, что она моя. Класть её под ядра — это своё же добро переводить.

Стол молчал. По рожам было видно, что у них это в голове сказанное не помещается — не влезало туда, хоть тресни. Враг — его режут. Или он тебя. А беречь врага — это как сухая вода, как холодный огонь…

— Не понимаете, — сказал я. — Вижу, что не понимаете. Тогда так спрошу… — Я отодвинул кружку. — Вот возьмём мы Глотку. Дальше кто у нас? Холопий городок на стрелке, торг поганый. Его тоже брать надо. Взяли, положим. А дальше? Волгва. Города тамошние, князья тамошние, Орда за ними… Река — она, братцы, длинная, я вам это уже говорил. А теперь ответь мне кто-нибудь: ХОДИТЬ я по ней с кем буду? Вот со всем этим — воевать, гарнизоны сажать, заставы держать, лодьи водить — с кем?.. Вас у меня сколько?

Мужики начали переглядываться, осознавая сказанное.

— То-то. Пленная гридь вон вся при мне нынче служит. Люди на дороге не валяются. Людей на реке меньше, чем серебра, — уж я-то знаю, я и то и другое считаю каждый день… Так что дружину из наших людей я не класть собираюсь. Я её собираюсь ЗАБРАТЬ. Целиком, по возможности. Как всё остальное на этой реке.

Первым ожил Волк.

— … А ведь и верно, — сказал он, и в голосе его было почти изумление тем, что мысль эта простая, а он её не думал. — Смерды-то не бесконечные… Мы вон по весне за каждого гребца тряслись, из-за десятка рук чуть не резались… — Он поглядел на меня и покачал головой. — Далеко глядишь, Кормчий. Я, грешным делом, до своей вотчины видал. А ты…

— А он до Волгвы, — сказал Бес. — Я давно приметил. Мы все — до вечера живём. Кто умный — до осени. А Голова наперёд лет на пять считает, я по глазам вижу, когда он считает… — Он повернулся ко мне, и в глазах его была всегдашняя бесовская весёлость. — Ты только это, Голова. Когда всю реку под себя посчитаешь — нас-то не забудь. Кем мы там у тебя писаны?

— Первой строкой, — сказал я. — Ладно. Засиделись. Всем спать — завтра работы непочатый край… Хвощ, Кутырь — с утра к Щукарю, стволы ваши, вам и мерить, где им стоять… Клещ — гребь считай, сколько рук на оба борта…

Орава загремела лавками, потянулась к дверям, гудя и переговариваясь, — Гнус уже втолковывал Бугаю, что на барже при верфи он всё одно останется, потому что кто-то ж должен, — а я ещё сидел над свёрнутой берестой и додумывал последнее, о чём вслух не сказал.

А если не подойдём?

Вот застава. Вот пороки, мереные-пристрелянные, вот кручи, вот цепь по воде. И вот я со своим громом. А если по воде к ней не подойти вовсе? Если вся моя сила и мои стволы — упрутся в один узкий плёс…

Думать надо. Для начала Радко напрячь и разжиться свежими рассказами купцов. Планировать надо отсюда, чтобы успеть всё подготовить. В Хлынове времени не будет.

Глава 18

Вильцев мы проводили на рассвете, а к ремесленным концам выбрались уже по солнцу.

Над водой ещё лежал туман, а у вымолов уже ждала вереница лодей. Шесть бортов снарядили из трофейных, с нашими кормчими на потесях, чтобы их довезти. Вильцы на сходни всходили молча. До последнего не верили в своё счастье. Наверняка думали, что вот сейчас окажется, что пошутили. Что заворотят от воды и погонят назад, на стройку, и правильно, потому что даром домой не отпускают — так уж устроен их мир, и никакое моё слово этого устройства пока не отменило.

А потом первая лодья отвалила от вымола и взяла на стрежень.

И вот уже на ней бывшие пленники осознали, и покатилась по бортам радость. Выдох этот догнал последнюю лодью и там уже развернулся в песню — в ту самую, гортанную, на два голоса, которую я слышал на площади. Теперь её пели в полную грудь и махали нам руками.

На корме последней лодьи стоял тот самый бородач со свистулькой. Он глядел на меня и прижимал руку к груди — а в руке, я знал, лежал мой нож, завёрнутый в тряпицу. Так и стоял, не шевелясь, покуда туман не съел сперва лодью, потом его, а потом и песню.

Домой пошли. К жатве поспеют.

— … Голова. — Бес толкнул меня плечом. — Ты тут? Я говорю: может, всё ж таки скажешь, куда идём? А то шагаем, как сваты, — торжественно и молчком.