Право на мир (СИ), стр. 31

Дальше шли подробности побега. Некоторые были перепутаны. Время, количество охранников, последовательность событий. Но самолёт она описала довольно точно. Как нас подвели к нему, как всё началось, как я перебил охрану и захватил машину, как заставил второго пилота помогать нашему пленному летчику и готовиться к вылету. Как пилоты запускали двигатели.

Я перевернул лист. Волкова рассказывала, что Сергей остался на земле. Сам, добровольно. Остался, чтобы убрать из-под колес самолета колодки, мешавшие взлёту и не дать охране помешать побегу. Один, посреди вражеского аэродрома, битком набитому вооруженными повстанцами. Она видела меня из самолёта. Видела, как я стрелял, пока машина разгонялась. Потом самолёт поднялся, и больше обо мне они ничего не знали. Я дочитал абзац и положил лист на стол. В кабинете было тихо.

— Она уверена, что ты погиб, — сказал Гуревич.

— Ну, я и сам тогда был не особо уверен в обратном.

Никто не улыбнулся, и я снова взял перевод. До этого в статье в основном говорила Волкова. Теперь журналист перехватил рассказ. Пошли рассуждения о неизвестном советском разведчике, который проник в лагерь, выдал себя за перебежчика, освободил пленников, захватил самолёт и пожертвовал собой ради спасения людей. Меня назвали советским Джеймсом Бондом. Через два абзаца — русским Рэмбо.

— Определились бы хотя бы, — пробормотал я.

— Что? — спросил подполковник у окна.

— Бонд или Рэмбо. У них работа немного разная.

Он никак не отреагировал, и я продолжил читать. В конце публикации редакция обещала продолжить расследование. Их корреспондент в Южно-Африканской Республике уже получил поручение найти людей, знавших о нападении на советскую геологическую партию, проверить обстоятельства побега и установить личность Сергея. Отдельно предлагали откликнуться всем, кто мог располагать сведениями об этом случае с обещанием вознаграждения. Я положил последний лист.

— Давно вышло?

— Несколько дней назад, — ответил Гуревич. — В Москву поступило вчера. Сегодня утром пришёл запрос на тебя.

— Моей фамилии там нет.

— Пока нет.

— Фотографии моей тоже.

— Серёга, — вмешался Морозов, — там самолёт, геологи, Ангола и человек по имени Сергей, который остался прикрывать взлёт. Сколько у нас было таких случаев?

Я пожал здоровым плечом.

— Один. Насколько я знаю.

— Вот именно.

Подполковник отошёл от окна и сел напротив меня.

— Нам необходимо уточнить, что из опубликованного соответствует действительности. И какие сведения могли быть известны только участникам операции.

— Вы из Москвы?

— Да.

Он назвал фамилию, но я её почти сразу забыл. Слишком внимательно смотрел на фотографию Волковой.

— С ней что теперь будет? — спросил я.

— В каком смысле?

— В прямом. Женщина выбралась из плена, потом уехала, рассказала, что с ней произошло. Она вообще-то как и все участники событий подписку давала и её нарушила Теперь вы её искать будете? Как вообще могли допустить, чтобы человек имеющий доступ к гостайне попал за границу?

— Сейчас речь о вас.

— А я про неё спрашиваю.

Подполковник помолчал.

— Никаких сведений о мерах в отношении Волковой у меня нет. Как она оказалась на Западе тоже. Мне поручено разобраться в публикации, установить участвовали ли вы в этом и подготовить доклад.

— Тогда разбирайтесь.

Начали с того, что Волкова могла видеть сама. Я отмечал верные подробности, исправлял ошибки, объяснял, где она пересказывала чужие слова. Подполковник спрашивал спокойно и очень точно. Его интересовали не красивые места статьи, а мелочи: кто слышал моё имя, называл ли кто-нибудь фамилию, остались ли документы, кому я представлялся и кто из находившихся на аэродроме мог меня запомнить. Постепенно раздражение прошло. Я понял, почему меня выдернули из госпиталя. Газета уже протянула ниточку в ЮАР. А там вполне могли найтись люди, которые помнили гораздо больше Волковой.

— Они могут выйти на тех, кто меня допрашивал, — сказал я.

Подполковник поднял голову.

— После взлёта?

— Нет. Когда я был у повстанцев. Там были не только специалисты из ЮАР но и люди Симбы. А Симба всегда охотно общался с западными журналистами.

— Вы можете назвать имена и фамилии?

— Что помню — назову. Но в моих отчётах всё было.

— Отчёты поднимут. Сейчас необходимо понять, что могут получить журналисты.

— Могут узнать, что я жив.

Гуревич перестал писать. Я посмотрел на лежавшую перед нами фотографию.

— Она рассказала про погибшего человека. Но повстанцы-то и военные ЮАР точно знают, что я выжил.

— Да, — ответил подполковник. — Именно поэтому мы здесь.

Морозов откинулся на спинку стула.

— И именно поэтому тебя пока никуда не отправят.

— Меня и врач никуда не отправляет.

— Теперь ещё и Москва.

Я потёр лицо рукой. От долгого сидения начало ныть плечо. Гуревич заметил, предложил сделать перерыв, но я покачал головой.

— Давайте закончим.

Закончили мы только через два часа. Мне дали прочитать записанные пояснения. Я исправил несколько фраз, поставил подпись. Подполковник собрал бумаги, убрал перевод в папку, а газетная копия осталась на столе.

— До дальнейших указаний будете находиться в Чирчике, — сказал он. — О новых назначениях пока речи нет. Если кто-либо попытается связаться с вами по поводу Анголы, немедленно доложите.

— Кто попытается? Корреспондент из ЮАР сюда позвонит?

— Возможно, никто. Но вы должны знать порядок действий.

Я кивнул. Порядок действий мне объясняли уже не первый раз в жизни. А ещё много раз объясняли последствия того, если он будет нарушен. Причем последнее занимало куда больше времени и объёма написанных страниц различных подписок.

Подполковник вышел вместе с Гуревичем. Морозов остался. Он подождал, пока дверь закроется, взял газетную страницу и снова посмотрел на фотографию.

— Вот ведь как получилось. Мы столько лет молчим. Бумаги прячем, людей предупреждаем. А она взяла и рассказала.

— Ей было о чём рассказать.

— Я её не осуждаю, Серёга.

Я откинулся на спинку стула. С Волковой я даже попрощаться толком не успел. Не знал, куда она потом вернулась, есть ли у неё дети, как сложилась жизнь. А она, оказывается, всё это время обо мне помнила. Как она там в статье сказала? «Я даю это интервью в память о герое, которому обязана жизнью»…

— Мне копию оставят? — спросил я, кивнув на статью.

Морозов посмотрел на меня.

— Зачем?

— На память. Прочитать ещё раз.

Он помолчал, потом собрал листы перевода.

— Узнаю у Гуревича.

— Спасибо.

Мы вышли из кабинета. Морозов проводил меня до лестницы.

— Иди устраивайся. Комната твоя за тобой осталась. После обеда зайди в санчасть, я уже предупредил.

— Олег.

Он остановился.

— Я рапорт на увольнение подам.

Морозов посмотрел на повязку, выглядывавшую из-под воротника, потом мне в лицо.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он не стал ни сердиться, ни уговаривать.

— Пиши. Передам по команде. Только на быстрый ответ не рассчитывай.

— Из-за статьи?

— В том числе.

Я кивнул. По дороге к общежитию я остановился возле скамейки. Шея вдруг ни с того, ни с сего разболелась, да и устал я за это утро так, будто снова прошёл с группой полдня по горам. Я сел, достал выписку из госпиталя и сложенный лист с адресами семей. Сегодня я напишу рапорт и письма родным погибших. Я откладывал всё это на потом, но теперь решился. Чистую бумагу можно будет взять у дежурного. Но главное рапорт. Самая главная тайна, из-за которой, по моему мнению, меня держали на привязи, теперь раскрыта. Спасибо Волковой. Пора начинать борьбу за свою свободу, ведь я тоже заслужил право на мир.

Глава 13

За две недели из госпиталя вернулся только Рахмонов. Остальных пока не выписывали. Громов уже считался выздоравливающим, Чернову разрешили вставать, но ходил он только по палате. Беляев передал через приехавшего из Ташкента водителя, что чувствует себя нормально. Что именно означало его «нормально», я не знал. Он бы и с отрезанными по самые яйца ногами наверняка сказал бы то же самое. Колесникова сам позвонил мне по телефону. Связь была дрянная, через каждое слово приходилось переспрашивать.