Коновал. Том 2 (СИ), стр. 88

Мне хотелось сесть. От долгого сидения ныли поясница и старое ранение на руке, а книги оттягивали локоть. Я переложил их, и царевич наконец посмотрел на меня.

— Положи пока. Сам со мной пойдешь.

Степану Андреевичу он объяснил, что собирается говорить с отцом лично. Пусть приготовят проверенные записи, особенно те, где военные расходы смешали с торговыми деньгами. Везти к государю весь ворох Иван отказался: по каждому спорному делу достаточно нужных листов, остальное должны держать под рукой.

Ерофею велели принести записи утром. Иван собирался узнать, когда отец его примет.

В царевичевых покоях слуга взял у меня книги. Я попросил положить их на лавку у стены, чтобы потом опять не искать по разным столам.

Иван отпустил слугу и сам налил мне воды.

Царевич спросил о Петре. Прежде я спорил с ним из-за старых долгов, сегодня он помог мне оправдаться. Я объяснил, что спорили мы именно ради проверки. За каждым возом стоял человек, который мог подтвердить, куда доставили груз.

Иван сел и вытянул ноги. После целого дня на жесткой лавке ему тоже хотелось устроиться удобнее. Я выпил воду и поставил кружку возле себя.

— Благодарю тебя, — сказал он. — За людей и за записи. Я бы сейчас половины выдач по памяти не объяснил.

— По памяти и я бы запутался.

— А с меня отец спросит.

Я промолчал. Иван попробовал оборвать нитку на рукаве, затем оставил ее в покое.

— В Новгороде я велел тебе коней сыскать. Ты сыскал. Потом на берег послал, ты людей вывел. Когда возвращался, я про исполненное спрашивал. Кому ты обещал заплатить, где слово дал от моего имени, о том и думать переставал, едва нужда миновала.

Он поднял глаза.

— Ты мог бы мне напоминать.

— Напоминал, когда ты спрашивал, зачем мне опять к казначею.

Иван потер лоб и некоторое время сидел молча.

— Помню. Мне тогда казалось, ты с мелочами пристаешь.

За стеной кто-то заговорил и сразу понизил голос. Я устал следить за каждым словом. Даже здесь приходилось решать, что можно сказать царевичу после пережитого.

— Если я посылаю тебя по делу, мои люди должны знать, что это мой приказ, — сказал Иван. — И за свой приказ я отвечу. Сегодня ты все сам объяснял.

— Сегодня я мог объяснить. Хуже, когда за меня решают, а мне потом с этим жить.

Он убрал руку со лба. Я пожалел, что сказал: разговор шел о службе, и снова я сам повернул его к Аксинье. Однако брать слова обратно тоже не хотелось.

Иван долго смотрел на кружку.

— Ты про свадьбу.

Я оставил вопрос без ответа. В день, когда мы должны были хлопотать о венчании, я принимал очередное поручение. Тогда оно тоже казалось срочным. Вспоминать, сколько раз я сам соглашался подождать, было особенно тошно.

— Я считал, устрою тебе лучше, — сказал царевич.

— Ты мне это говорил.

Он осекся и больше объяснять не стал. Я был ему за это благодарен. Если бы пришлось опять слушать про нужную родню и мое положение при дворе, я бы ушел.

Иван придвинул мне кружку, хотя воды в ней оставалось совсем немного.

— Завтра отцу сам все скажу. От тебя мне нужны записи. И если спросит о покупке, ответишь, как было.

— Отвечу.

Я допил воду. Царевич поднялся вместе со мной и позвал слугу принести мою одежду. Пока одевался, Иван стоял у стола. Оставлять его так было неловко; сказать что-нибудь утешительное я бы все равно не сумел.

— Ерофея с утра пришлю, — сказал я.

— Сам тоже приходи. Только сначала людей рассчитай.

На следующее утро у хозяйственной избы ждали возчики. Петр устроил их под навесом и сердился на работника, который принес слишком маленькую скамью. Мне освободили место у стола. Казначейский человек поставил рядом мешочек с серебром и разложил подтвержденные записи.

Первым позвали того, кто платил за постой. Вчера он все просил отпустить его, теперь вошел с шапкой в руках и остановился у порога.

Возчик хотел сразу убрать серебро в тряпицу. Я попросил пересчитать при нас, и он придвинулся к столу. Монеты перекладывал по одной. На большом пальце у него треснула кожа; всякий раз, когда край монеты попадал в трещину, мужик менял хват.

Сумма сошлась. Он завязал серебро в тряпицу, однако уходить медлил: за дни ожидания задолжал хозяину двора. Я велел Петру узнать, сколько времени мужика держали по нашей надобности. Возчик назвал лишние дни, потом сам поправился. Ерофей проверил, когда его вызвали.

— С хозяином поговори, боярин, — попросил мужик. — Он каждое утро спрашивает, нынче я уезжаю или опять корм в долг брать.

Я обещал послать Петра и велел пока подождать в тепле. Хозяина тоже следовало выслушать, прежде чем платить.

Следующие расчеты шли быстрее. По одному Петр попросил отложить выдачу до приезда второго возчика, и я оставил лист у него. Все, что проверили, выплатили к полудню.

Возле двери первый мужик снова остановился. Он успел запрячь лошадь и пришел спросить, где ждать ответа о постое. В дверях он посторонился; за его плечом лошадь тянулась мордой к привязанной на санях торбе.

Я повторил, чтобы ждал в хозяйской избе. Он надел шапку и вышел, а Петр придвинул мне следующую запись.

У царевича Ерофей ждал в сенях с приготовленными листами. В покои его еще не звали. Я успел сказать ему, что людям заплатили, когда слуга позвал меня к Ивану.

Царевич стоял у окна в верхней одежде. Шапку держал в руке. На мой вопрос о встрече с государем ответил, что от отца пока нет слова.

— С утра обещали известить. Я человека посылал, ему велели ждать.

Книги он приказал оставить в покоях. Затем надел шапку и велел мне идти с ним.

У государевых покоев нас остановили. Караульный поклонился Ивану и попросил подождать Бельского: у государя были лекари. Царевич велел доложить отцу о своем приходе. Человек ушел за дверь, а мы остались в проходе, где было тесно даже втроем.

Иван держал ладонь на поясе. Служилый, преграждавший дорогу, смотрел ему в грудь и старался стоять так, чтобы плечом заслонять дверь.

Я знал этот взгляд. Если отступит, спросят, почему пропустил. Если останется, придется удерживать сына государя. Мужик сглотнул и переставил ногу, освобождая колено.

— Кто велел отца от меня запирать? — спросил Иван.

— Богдан Яковлевич, царевич. Государю худо.

Иван опустил руку.

Караульный толком объяснить ничего не сумел. Лекарских людей звали еще утром, затем принесли воды и велели всем отойти от покоев. Другого он не знал.

Иван подался вперед, и я тронул его за локоть.

— Дай Бельскому выйти. С этого человека больше не спросишь.

Царевич повернулся ко мне, затем отступил к стене. Караульный расправил плечи, хотя места перед дверью так и не оставил.

Бельский пришел вскоре. На рукаве у него было мокрое пятно. Иван сразу спросил об отце.

— Жар сильный, — ответил Бельский. — Ночью дурно спал, утром ослабел. Теперь то говорит разумно, то людей перед собой не узнает.

Иван потребовал пропустить его. Бельский ответил, что лекарь велел оставить у постели только тех, кто нужен.

— Я только отца увидеть хочу, — сказал царевич.

Бельский отвел его чуть в сторону, к пустой лавке. Мне пришлось подвинуться, чтобы слышать.

— Он сердится, когда вокруг много людей. На лекаря прикрикнул, меня дважды выгнал. Потом опять позвал. Дай ему немного покоя.

Иван посмотрел на дверь. Я ждал, что он начнет требовать, однако царевич спросил, узнавал ли его отец утром. Бельский ответил, что узнавал, и обещал известить, когда государь сможет принять сына.

Я расспросил Бельского о питье и рвоте. Он знал лишь, что государь просил воды. Пришлось попросить его узнать у лекаря, что больному давали с утра и мочился ли тот.

При последнем вопросе Бельский поморщился. Вспомнил, должно быть, как я допытывался о том же во время болезни царевича. Тогда ответы иногда приходилось вытягивать из нескольких человек. Один подавал питье, другой уносил горшок; лекарь судил по тому, что ему доложили.