Коновал. Том 2 (СИ), стр. 77

— Что ему отдашь, с того и спрашивай. А прежде представь мне, кто нынче тем ведает. Чтобы после друг на друга не указывали.

Он велел собрать сведения о моей прежней службе и подготовить отдельный доклад.

Я поклонился, скрывая нетерпение. Хотелось знать, что последует за этими распоряжениями. Серебро, земля, новый чин — всё это мне было нужно. В Лукине требовались деньги на корм, на людей, на конный двор, который пока существовал главным образом в моих замыслах. При царевиче я всё чаще отвечал за то, чем ещё недавно распоряжались другие. Хотелось наконец получить право самому решать и в собственной жизни.

Выйдя, Иван задержал меня в сенях.

— Службу твою отец отметил. Дальше увидим. Елена сегодня просила назначить разговор об Аксинье.

Я сразу повернулся к нему.

— Когда прийти?

— С нею сговорюсь и пришлю. Сама Аксинья тоже будет, коли пожелает.

— Пожелает, государь.

Он услышал, как я это сказал, и нахмурился.

— Сухой, я ведь разговаривать зову.

— Я понял.

На этом лучше было остановиться. Я поклонился и отошёл. Хотелось тотчас найти Аксинью, сказать, что снова откладывать на месяцы наш разговор, похоже, не станут.

Она была в кладовой. Считала полотна вместе с Марфой, причём Марфа уверяла, что две штуки отдала ещё утром, а Аксинья просила вспомнить, кому именно. Увидев меня, она прекратила счёт и улыбнулась.

— Вошёл, всех напугал. Что государь?

— Выслушал. О службе ещё докладывать будут.

— А ты чего такой довольный?

Я дождался, пока Марфа ушла с бельём, и рассказал о словах царевича. Аксинья сперва переспросила, точно ли Иван хочет говорить при ней, потом села на край лавки.

— Мне бы знать заранее. Чтоб Елену Ивановну с делами не оставить.

— Предупредят.

— Арсений, ты только за меня всё не решай на том разговоре. Я иной раз слышу, как обо мне говорят, и думаю: хоть бы спросили, чего я сама хочу.

Я сел рядом.

— Скажешь сама. Если перебивать начнут, попрошу дослушать.

Она некоторое время смотрела на сложенные полотна. Я понял, что готовиться к этому разговору она стала задолго до сегодняшнего дня.

— Ты когда уезжаешь, я всё жду письма, — сказала Аксинья. — Приходит, а прочесть страшно. Сначала чужие спрашивают, цел ли ты, слышала ли я что-нибудь. Потом хоть открывай.

— Я писал, как мог.

— Знаю. Я тебя не браню. Просто хочу, чтобы дома у тебя был человек, которому раньше других скажут, что с тобой. Чтобы мне у ворот не выпрашивать вести.

Мне пришлось отвести взгляд. Пока я спорил с Иваном и воевал, она оставалась здесь и по лицам гадала, что со мной случилось.

— Будет, — сказал я.

Аксинья покачала головой.

— Про день сейчас не обещай. Я помню, что ты говорил.

Я взял её ладонь. Под пальцем нащупал маленькую царапину возле ногтя; она заметила и пояснила, что укололась за шитьём.

Мне хотелось сказать ей, что я люблю её. Слова были простые, знакомые, и всё же я задержался, прикидывая, как произнести их здесь, возле открытой двери, где в любой миг могла появиться Марфа. Разговор о женитьбе казался достаточным признанием. Я ведь ради этого спорил с царевичем, отказался от другой невесты, рисковал его милостью. А вслух почему-то спросил, болит ли палец.

Аксинья засмеялась.

— Экая беда. Ты мне лучше про Лукино расскажи. Что там Димка?

Она придвинулась ближе, плечом коснулась моего плеча. Я рассказал, как племянник проводил нас до поворота и стоял у дороги, пока я его не прогнал греться. Аксинья слушала, улыбалась, спрашивала про Матвея и дом.

Потом призналась, что помнит, где у меня в Лукине скрипит половица. Когда приезжала, каждый раз старалась переступить, чтобы утром никого не разбудить.

Я вспомнил ту половицу. Собирался велеть подправить и всё забывал.

— Матвею напишу, — сказал я.

— Да погоди ты с Матвеем. Сам приедешь, сам посмотришь.

Она говорила о моём доме так, что мне захотелось отвезти её туда сейчас, вместе с ключами, шитьём, всеми оставшимися делами. Пришлось сжать её руку и промолчать.

Вернулась Марфа. Аксинья поднялась, попросила передать, когда нас позовут, и проводила меня до сеней. Я поцеловал её возле двери; она смутилась, оглянулась на шаги за стеной и сама задержала меня за рукав.

К вечеру я сидел у себя с Алёшей. Мы разбирали, каких коней готовить к ближайшей поездке царевича. За дверью затопали, и на пороге появился дворовый от Елены Ивановны.

— Сухой, пойдём скорее. Аксинье худо. Она тебя зовёт.

Аксинья сидела на лавке, держась обеими руками за живот. Марфа стояла перед ней с тазом. Я отодвинул кого-то от двери, опустился рядом и взял её за плечи.

Она узнала меня и попробовала улыбнуться.

— Стыд какой. Всё переполошила.

— Ничего. Давай ляжешь.

Подняться сама она смогла, а сделать шаг — едва. Мне пришлось подхватить её под колени и перенести на постель. Пока укладывал, Аксинья прижалась лицом к моему кафтану. Я почувствовал горячее дыхание сквозь ткань и обрадовался этой близости прежде, чем понял, как ей плохо.

Говорили сразу несколько женщин. Я резко потребовал тишины и спросил, кто первым увидел, что с ней случилось. Ответила Марфа: Аксинья пожаловалась на боль, попросила закончить за неё дела, потом её вырвало.

— Давно?

Марфа начала объяснять, что как раз относила бельё. Я перебил, требуя назвать время, и увидел, как она растерялась.

Часов здесь на каждом запястье не было. Я знал это. Всё равно хотелось, чтобы она ответила точно.

— Когда стемнело? Раньше?

Она объяснила, и я заставил себя слушать до конца. Одновременно нашёл пульс Аксиньи. Частый, слабый; сама она дрожала и пыталась укрыться свободной рукой.

Я послал Алёшу за лекарем, попросил воды и покрывало. Лишних людей выставил. Аксинья следила за мной, поворачивая голову, когда я отходил хоть на шаг.

— Арсений, это пройдёт?

Я сел возле неё.

— Я побуду с тобой. Покажи, где болит.

Её снова начало рвать. Я придерживал ей голову, Марфа меняла полотенца. С каждым приступом Аксинья слабела. Ещё днём она обнимала меня за шею, а теперь едва могла приподняться, чтобы промочить губы.

Вошла Елена Ивановна. Остановилась возле постели, спросила, чем помочь. Я попросил узнать, что Аксинья ела. Сам сперва даже не подумал о питье: всё искал причину в том, что казалось обычным.

Женщины назвали еду. Обедали вместе, больше никто не заболел. Затем Марфа вспомнила кувшин, который принесла Авдотья.

— Из поварни, — прошептала Аксинья.

— Что в нём?

— Взвар. Я выпила.

Я посмотрел на Марфу. Та показала на полку. Кувшин стоял среди другой посуды, возле пустой чашки.

— Оставь как есть. Никому не давай, ничего не выливай.

Елена услышала и спросила, чего я опасаюсь.

— Надо узнать, кто готовил. Зюзина позови, государыня.

Я произнёс это и ощутил такой страх, что несколько мгновений не мог продолжать. Если её отравили, здесь, у меня под руками, следовало делать что-то иное. Что именно? Я попробовал вспомнить всё, что знал о ядах. Получались названия, отдельные признаки, средства, которых в слободе могло вовсе не оказаться. И ни одного надёжного ответа.

Лекарь пришёл с сумой и помощником. Звали его Яков. Он выслушал меня, осмотрел Аксинью, попросил женщин отвечать по очереди. Я стоял рядом и постоянно вмешивался: уточнял, напоминал, заставлял проверить ещё раз.

— Я слышал, — сказал он наконец. — Дай посмотреть.

Я отступил. Пусть знает больше меня. Пусть сейчас отыщет то, что я упустил.

Он долго держал её руку, затем приложил ухо к груди. Спросил, отдавала ли боль в спину, бывало ли такое прежде. Аксинья отвечала всё медленнее.

Когда она закрыла глаза, я позвал её так громко, что лекарь вздрогнул.

— Она меня слышит? Аксинья, посмотри.

Она открыла глаза и попыталась поднять ладонь.

— Здесь я.

Я взял её руку, прижал к щеке. Пальцы были холодные.

Яков попросил ещё тёплых полотен и велел помощнику принести свой ларец. Мы укрыли Аксинью, сменили намокшее бельё у изголовья. Я помогал, одновременно следя, как она дышит. Казалось, стоит отвлечься, и пропущу то единственное мгновение, когда ещё можно помочь.