Коновал. Том 2 (СИ), стр. 76

Я знал, что услышу это, и всё равно ответить оказалось трудно. На службе мне всё чаще поручали людей, спрашивали моего мнения, отмечали сделанное. Здесь я мог лишь повторить то, что привёз из Новгорода.

Иван объяснил свою нужду честно. Родня жены дала бы мне связи, заступников, место среди людей, которых при дворе привыкли слушать. Ему требовался такой помощник. Я понимал расчёт и злился оттого, что понимал. Аксинье от этого понимания ничего хорошего не доставалось.

— Я хочу жениться на тебе, — сказал я. — Ивану это известно. От другого сватовства отказался. При Елене скажу то же самое и попрошу, чтобы тебя выслушали.

— Меня выслушают, Арсений. Елена Ивановна знает, чего я хочу. Ты скажи, сам-то долго так сможешь?

Я мог уехать, забыться в хлопотах. Она оставалась здесь, среди тех же людей и разговоров.

— Не знаю, — ответил я. — Я и сейчас сидеть перед тобой с этим «пока» больше не хочу. Только назначить день, а потом прислать письмо, что опять велено ждать, ещё хуже.

Она помолчала, затем подвинулась ко мне.

— Тогда хоть сейчас побудь со мной. Всё время кажется, что ты вот-вот встанешь и пойдёшь.

Я обнял её. Аксинья устроилась плечом у меня под рукой. От неё пахло чистым полотном. Сейчас хотелось узнать, хорошо ли она спит и кто помогает ей, когда у Елены тяжёлый день.

Она рассказала о маленьком Иване, о том, как царевич берёт сына на руки и зовёт жену смотреть на каждый новый его успех. Я рассказал о Димке, который едва не полез драться за жеребца. На этом Аксинья отстранилась.

— Как же Матвей его пустил?

— Он рядом был. Димка горячится, хочет взрослым казаться.

— На тебя глядит, вот и хочет.

Я хотел возразить и передумал. Племяннику я охотно рассказывал, что сделал удачно, а о страхе и растерянности чаще умалчивал. Потом удивлялся, отчего он берётся повторять то, в чём сам ещё ничего не смыслит.

Объясняя, кто приезжал за конями, я назвал Глухова. Аксинья переспросила имя, нахмурилась.

— Ты мне перед возвращением человека присылал?

Я убрал руку с её плеча.

— Какого человека?

— С письмом. Сказал, что от тебя. Просил к воротам выйти.

— Когда?

— Ещё до вашего приезда из Новгорода. Я при Елене была, сказала Марфе, чтобы приняла. Он ей письма не отдал.

Я попросил рассказать подробнее.

Аксинья знала только то, что передала служанка: приезжий хотел вручить письмо лично, обещал подождать, спрашивал, когда она освободится. После отказа ушёл.

— Может, государево дело какое? — спросила она, глядя на меня. — Я тогда подумала, что ему велено в чужие руки не давать.

— Я никого с таким наказом не отправлял. Письма мои через дворовых приходили, ты сама знаешь.

Она встала и пошла за Марфой.

Я остался у стола. В истории с конями всё было понятно хотя бы по намерению: получить серебро, обмануть покупателя. Здесь человек отказался оставить письмо и добивался, чтобы женщина вышла из двора. Весточку можно передать через служанку. Для чего ему требовалась сама Аксинья?

Марфа пришла, вытирая руки о передник. Сперва решила, что упустила важное поручение, и стала оправдываться. Я попросил её сесть.

— Ты всё правильно сделала. Расскажи, как он выглядел.

Средних лет, бородатый, в дорожном кафтане. Имени Марфа не запомнила, да он, кажется, и не назвался. Спросил, из этого ли она двора, затем попросил позвать Аксинью.

— Я за письмом руку протянула. Он за пазуху полез, потом отнял руку. Самой, говорит, передать велено. Ну, я сказала, что ждать долго придётся.

— Руки у него видела? Пальцы?

— В рукавицах был. На одной шов разошёлся, я ещё приметила.

Описание подходило множеству людей. Приписать этот приход Глухову хотелось: хоть какое-то имя вместо неизвестности. Оснований для этого у меня не было.

— Если опять явится, пусть к Зюзину идёт, — сказал я. — Даже если уверять станет, что я послал. А ты, Аксинья, сперва через своих проверь.

Она посмотрела на меня с досадой.

— Я и тогда за ворота не побежала. Сама теперь хочу знать, кто меня спрашивал.

Я взял её руку. Она ответила на пожатие, и мы договорились, через кого станем передавать вести, если меня снова отправят из слободы.

Зюзину я рассказал о посетителе в тот же вечер. Он спросил, пытался ли человек войти во двор. Я ответил, что, со слов Марфы, тот звал Аксинью наружу.

— Привратных расспрошу, — сказал он. — Ты её предупредил?

— Мы договорились. Только мне бы самого гостя найти.

— Для начала узнать бы, кто его помнит.

Через день меня позвал Иван. Государь находился в слободе и велел представить Сухого утром: дошли отписки о службе под Орешком и при шведском отходе. Царевич подтвердил своё ходатайство.

Вечером я приготовил одежду к приёму, попросил Алёшу проверить, всё ли в порядке. Следовало восстановить в памяти имена отличившихся, обстоятельства боя, поручения головы. Я сел у света, разложил записи и вскоре обнаружил, что перечитываю одну строку.

Перед сном пошёл к Зюзину.

— Про посетителя что-нибудь узнал?

Он отвёл меня от двери, пропуская дворовых.

— Привратный одного бородатого припомнил. Дважды приходил. Оба раза спрашивал Аксинью.

Глава 25

Декабрь 1582 года. Александровская слобода.

За ночь человека, спрашивавшего Аксинью, так и не нашли.

Зюзин встретил меня у крыльца и сразу заговорил о карауле. Марфу расспросили ещё раз, привратным велели задержать посетителя, если появится снова. Письма и устные поручения от моего имени теперь принимали через него.

Я выслушал, глядя на окна женской половины. Где-то там Аксинья начинала обычный день: отпирала кладовые, разбирала бельё, отвечала на просьбы. Хотелось зайти к ней перед государевым приёмом, хотя сказать было нечего.

— Она сама понимает, что за ворота ходить незачем, — добавил Зюзин. — Вчера мне о том же сказала.

— А описание по дворам разослали?

— Люди ходят, спрашивают. Имени бы нам узнать, Сухой. По одной бороде полслободы привести можно.

Я поблагодарил его. Расспрашивать дальше было бесполезно.

Мы пошли к государю вместе с царевичем. Декабрьский мороз за ночь усилился; Иван прикрывал лицо воротником, а я мысленно повторял имена своих людей. Этого приёма я ждал ещё в дороге.

В государевой комнате от жары сразу заломило щёки. Возле стола стоял приказный с отписками. Царь дождался, пока я поклонюсь, и спросил о ране, полученной весной. Затем велел рассказать о последнем выходе против шведов.

Большую часть случившегося он знал. Уточнял, сколько людей мне дали, где я их поставил, кому посылал за помощью. Приходилось следить за собой: стоило представить дорогу, и хотелось объяснить всё до последней подробности. Царь останавливал коротким движением руки и задавал следующий вопрос.

Когда речь дошла до преследования, он посмотрел поверх листа.

— Григорий Никитич пишет, за бегущими своих не пустил. Испугался, что заведут?

— Приказ был проход держать, государь. У подвод ещё дрались. Пусти я людей по лесу, обратно вовремя не собрал бы.

— А добыча?

— Что на дороге осталось, взяли.

Царь спросил о раненых. Я назвал Кондрата и Михайлу, рассказал, в каком состоянии привёл их обратно. Отдельно пришлось объяснить смерть Данилы: его ранили раньше, у берега, до шведского отхода. На последнем выходе все мои люди остались живы.

Иван подтвердил, что распоряжение о помощи Данилиной семье отдано. Я был благодарен ему за это больше, чем за похвалу при отце.

О новгородских покупках царевич заговорил сам. Просил позволить мне впредь доводить порученные дела до конца, иметь дело с поставщиками и распорядителями от его имени. В Новгороде за подтверждением полномочий приходилось обращаться к нему чуть ли не при каждом споре.

Грозный слушал сына, постукивая пальцем по подлокотнику.