Красный бриллиант (СИ), стр. 9

Управляющий Кабинетом удивлённо вскинул брови.

— Почему именно туда? — спросил он.

— Использованный при ремонте припой сохранил привязку к кухонным артефактам, — ответил Василий.

— И что же вы сделали с этой частью сейчас?

— Оставили, — невозмутимо ответил Василий.

Отец перевернул брошь и показал внутреннее кольцо под лупой.

— Старые линии больше не выбирают направление. Они сравнивают показания трёх независимых источников: земного поля, положения солнца и привязки к Полярной звезде. Если два канала подтверждают друг друга, луч показывает путь. Если все три расходятся, артефакт отказывается выдавать недостоверный ответ.

— Значит, вы называете отказ функцией? — спросил один из экспертов.

— Я называю это честностью.

Оболенский хмыкнул в усы и попросила перейти к испытанию.

Я закрепил брошь внутри кварцевой камеры. На стенах зажглись контрольные линии. Сначала помещение отсекли от любых внешних артефактных сигналов.

Верхний луч повернулся на север.

Затем включили имитацию земного искажения. Луч дрогнул, но солнечный и звёздный каналы совпали. Направление сохранилось.

И уже после этого камеру закрыли поглощающим ультрафиолет металлическим колпаком. Солнечная привязка полностью исчезла. Земной контур восстановили, и два оставшихся сигнала снова подтвердили друг друга.

Третий этап оказался сложнее.

В четырёх углах зала активировали ложные маяки. Один имитировал земной север, второй — положение солнца, третий подменял звёздную привязку, четвёртый создавал постоянный шум.

Я не знал точных параметров испытания, но так и было задумано.

Луч повернулся влево, остановился, затем медленно вернулся. Хрусталь мигнул один раз.

Два ложных сигнала на мгновение совпали. Я почувствовал, как напрягся сравнительный узел. Ещё немного — и он принял бы ошибку за большинство.

Василий же стоял спокойно и, кажется, полностью доверял артефакту.

Совпадение исчезло. Все три направления разошлись. Хрусталь мигнул трижды и погас.

— Артефакт прекратил работу, — произнёс придворный эксперт.

— Нет, — ответил отец. — Он завершил проверку.

— Луч не показывает на север.

— Потому что сейчас внутри камеры невозможно определить север.

— Но в таких условиях владелец останется без помощи!

— Владелец получит точную информацию: привычным ориентирам доверять нельзя. Я считаю, что это полезнее.

Эксперт поджал губы.

— Придворный артефакт должен работать в любых условиях.

— Тогда, боюсь, вам нужен не артефактор-ювелир, а господь бог, — сказал Василий ту же фразу, которую уже говорил мне в мастерской.

Несколько членов комиссии в недоумении переглянулись. Управляющий Кабинетом сохранил невозмутимость, но карандаш в его руке остановился.

— Продолжайте испытание, — распорядился он.

Один из маяков отключили.

Теперь два сигнала совпали. Хрусталь загорелся, луч повернулся и указал строго на север.

Затем отключили второй. Направление сохранилось.

После снятия всех помех брошь вернулась к обычной работе за две секунды.

Директор Пробирной палаты попросил показать трещину.

— Почему вы не заменили повреждённый корпус?

— Потому что исправить прошлое нельзя, — ответил отец. — Но можно сделать так, чтобы оно больше не разрушало настоящее.

И на этот раз никто не улыбнулся.

Комиссия записывала оценки. Я снял брошь с держателя и передал Василию. Он проверил нагрев, состояние хрусталя и только после этого убрал вещь в футляр.

Мы вернулись на места.

— Хорошо выступил, — тихо сказал я.

Следом Оболенский вызвал Дом «Орлов и сыновья».

Орлов вынес на середину зала небольшую шкатулку из тёмного дерева. Внутри лежала овальная печать из матового золота.

Выглядела она скромно. Стержень потемнел от времени, на гербе не хватало части короны, а по краю основания шли три неглубокие зарубки. Новый металл обнаруживался только в тонком платиновом кольце между рукоятью и матрицей.

— Эта печать принадлежала моему прадеду, Михаилу Орлову, — сказал мастер. — После польских событий наш род лишился большей части владений. Печать сохранилась, но право заверять ею документы исчезло.

Он поставил рядом три сложенных листа.

— В старой артефакторике печать подтверждала только принадлежность владельцу. Я добавил механизм последовательного свидетельства. Теперь она запоминает энергетическую подпись каждого законного держателя и отмечает любую попытку изменить документ после заверения.

Первый лист подписал сам Орлов. Он прижал печать к воску. По платиновому кольцу прошёл слабый белый свет.

Павел заменил в тексте одну строку и… оттиск почернел.

Второй документ передали члену комиссии. Орлов коснулся его запястья стержнем, зарегистрировал нового держателя и позволил поставить оттиск. После этого сам мастер уже не смог воспользоваться печатью без разрешения временного владельца.

Комиссия оживилась.

Для дворца такой артефакт имел очевидную ценность. Приказы, доверенности, документы о передаче имущества и распоряжения императорской семьи постоянно проходили через десятки рук. Поддельная подпись могла стоить дороже украденного бриллианта.

Я изучал платиновое кольцо на увеличивающем экране.

Орлов провёл новые линии так, чтобы они не касались старой матрицы. Печать сохранила память семьи, но получила совершенно другую функцию. Работа была точной, сдержанной и убедительной.

Неизвестная варшавская мастерская приехала не участвовать.

Она приехала побеждать.

Во время проверки один из экспертов попытался обмануть механизм, заверив чистый лист, а потом наложив сверху иллюзорный текст. Оттиск сразу же разделился на четыре части.

— Почему четыре? — спросил глава Гильдии.

— По числу нарушенных связей между материалом, текстом, владельцем и моментом заверения, — ответил Орлов.

— Можно ли восстановить документ?

— Боюсь, что нет, господа. Печать не исправляет ложь. Она лишь делает её заметной.

Принцип отдалённо напоминал решение Василия. Артефакт не пытался совершить невозможное, только честно показывал предел доверия.

Я посмотрел на отца. Он тоже заметил сходство.

После выступления Орлов вернулся к столу. Павел впервые позволил себе улыбнуться.

Оставшиеся участники показали сильные работы, но зал уже определил двух главных соперников. Это ощущалось по вопросам комиссии, по вниманию помощников и по тому, что Юлиус Болин перестал рассматривать происходящее со спокойной скукой.

На подсчёт оценок потребовалось около получаса.

Участникам подали чай и холодные закуски. Французы обсуждали испытательную камеру. Осипов спорил с Бельским о нагреве топазовых пластин. Лена вошла в зал сразу после окончания закрытой части и успела получить сведения о результатах раньше, чем их объявили официально.

— Мы вторые, — тихо сказала она.

— Кто первый? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Орлов. Разница — один балл.

Отец спокойно налил себе чай.

— За что сняли?

— Один эксперт посчитал прекращение работы недостатком. Двое других снизили оценку за внешний вид трещины.

— Значит, они поняли замысел, — сказал Василий.

— Папа, мы вторые! — прошипела Лена.

— После первого испытания из трёх. Впереди ещё два.

Сестра посмотрела на меня, словно ожидала увидеть в моих глазах беспокойство или даже возмущение.

— Отличный результат, — согласился я. — Теперь мы знаем, кого обгонять.

Наконец, комиссия заняла места.

Оболенский объявил официальные оценки. Орлов получил девяносто четыре балла. Мы — девяносто три. Болин — девяносто один. Остальные расположились ниже, но из конкурса пока никого не исключили.

Следующее испытание назначили через четырнадцать дней. Участникам предстояло представить проект личного артефакта для члена императорской семьи, имя которого сообщат отдельно каждому Дому. Раскрывать заказчика и замысел запрещалось.