Красный бриллиант (СИ), стр. 8

— Павильон будет готов к сроку. В музейный список вернули двадцать четыре человека. У меня остался один вопрос: вы закончили?

— Закончили, — ответил отец.

— Точно?

— Если Саша не успеет придумать ещё одну полезную деталь.

— Не успею, обещаю.

Лена посмотрела на часы.

— Через сорок минут подадут машину. В одиннадцать регистрация участников, в полдень начало испытания. И предупреждаю: после дворца мы заедем к поставщику тканей.

— А мы-то там зачем? — Удивился я.

— Потому что Денис считает серый цвет серебряным, а папа различает оттенки лучше любого каталога.

— Я сегодня участвую в императорском конкурсе, — напомнил Василий.

— Вот и потренируешься принимать решения, от которых зависит будущее семьи, — не терпящим возражений тоном заявила сестрица.

Мы с отцом переглянулись и молча согласились, что спорить с Леной в таких вещах было бесполезно.

Закрытый этап проводили не в парадных залах Зимнего дворца, а в техническом корпусе, куда посетителей обычно не водили.

Здесь не было позолоты, портретов и паркета, способного пережить только мягкую обувь. Каменные стены покрывали защитные пластины, вдоль потолка шли медные шины, а в центре большого помещения стояла испытательная камера из матового кварца.

У входа нас встретил князь Оболенский. Он сверил печать на футляре, документы и фамилии сопровождающих.

— В рабочую зону допускаются только старший мастер и один помощник, — сказал он.

Лена передала отцу папку.

— Тогда я останусь здесь.

— Не заскучаешь? — спросил я.

— У меня сорок два непрочитанных письма, две сметы и портниха, которая прислала пять эскизов платья. Идите с богом, мне уж точно есть чем заняться.

Мы с отцом прошли через контрольную рамку.

В зале уже находились представители остальных ювелирных домов. Девять столов стояли полукругом перед комиссией. На каждом лежал закрытый футляр, техническое описание и табличка с именем участника.

Болин привёз троих помощников, но в рабочую зону вошёл только старший мастер — Юлиус Карлович, сухой немец с безупречно подстриженной бородой. На его чёрном футляре сияла новая золотая монограмма.

Французы держались отдельной группой и разговаривали вполголоса. Представитель Дома Картье поглядывал на испытательную камеру так, словно заранее оценивал, сколько придётся заплатить за её замену после проверки его изделия.

Осипов и Бельский обменивались вежливыми фразами, в которых слышалось взаимное уважение.

Последний стол принадлежал Дому «Орлов и сыновья».

Григорию Андреевичу Орлову оказалось около пятидесяти пяти. Невысокий, плотный, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой у висков. Его сюртук был новым, но сидел чуть непривычно, словно мастер большую часть жизни предпочитал рабочий халат. На указательном пальце правой руки осталась широкая светлая полоса от старого ожога.

Рядом стоял мужчина лет тридцати, вероятно, один из сыновей. Он был выше отца, светловолос и слишком тщательно следил за тем, кто на кого смотрит.

Но сам Орлов изучал отнюдь не лица.

Сначала он посмотрел на футляр Болина, затем на руки Юлиуса Карловича, после — на то, как французский мастер держит техническую папку. До нас его взгляд добрался последним.

— Василий Фридрихович, — произнёс он, подойдя к нам. — Рад знакомству.

Отец пожал протянутую руку.

— Григорий Андреевич. Кажется, прежде наши пути не пересекались.

— Мы долго работали в Варшаве. Не тот город, куда часто заглядывают петербургские мастера.

— Но ваши работы знают при дворе.

Орлов слегка улыбнулся.

— Несколько человек знают. Для начала этого оказалось достаточно.

Он повернулся ко мне.

— Александр Васильевич. Поздравляю с возвращением из Поднебесной.

— Благодарю.

— Ваши артефакты произвели сильное впечатление даже в Варшаве. Мы с интересом ждали, когда Сын Неба разредит опубликовать фотографии.

— Надеюсь, впечатление хорошее.

— Сильное, — повторил Орлов.

Ответ мне понравился. Человек не льстил и не пытался задеть. Он оставлял оценку при себе до тех пор, пока она не требовалась для дела.

Молодой мужчина подошёл ближе.

— Разрешите представить, мой сын Павел, — представил его Орлов. — Он отвечает за расчёты и документацию.

Мы обменялись рукопожатиями. Ладонь Павла оказалась гладкой, без характерных следов работы с инструментом. Видимо, у Орлова он был кем-то вроде нашей Лены. Документы ведь тоже приходилось кому-то готовить, иначе мастерам вскоре становилось нечем оплачивать металл.

Оболенский попросил участников занять места.

За столом комиссии сидели семь человек: управляющий Кабинетом Его Величества, два представителя императорской семьи, директор Пробирной палаты, глава Гильдии артефакторов и двое незнакомых мне придворных экспертов. Императора не было. На первом этапе государю хватало людей, которым платили за способность отличить работу от красивого объяснения.

— Сегодня комиссия оценивает соответствие замысла заданию и проверяет заявленные функции, — сообщил Оболенский. — Итоговая отделка не учитывается, если не влияет на работу артефакта. Все представленные предметы останутся собственностью участников. Испытание не является публичным.

Он сделал короткую паузу.

— Порядок определён жеребьёвкой.

Василий сел за стол, а я занял место на полшага позади и справа, как помощник старшего мастера.

Первые пять работ подтвердили простую истину: старые ювелирные Дома редко доживают до нынешнего дня исключительно благодаря красивым фамилиям.

Осипов представил дорожный медальон, изготовленный некогда для военного врача. Новый механизм сохранял внутри накопленный ресурс земной и водной стихий и позволял заменять самоцветы их без разрушения артефактного контура. Практично, чисто, хотя платиновая рамка получилась слишком тяжёлой.

Бельский выбрал неожиданную работу. Я ожидал увидеть старинный кортик или шпагу, но он восстановил дамский веер с топазовыми пластинами. Теперь тот очищал воздух от примесей и мог на несколько секунд создать защитную стену из воздушной стихии. Комиссия оценила замысел. Я же отметил, что после третьего включения две пластины нагрелись сильнее остальных, но идея и правда была интересная.

Болин выставил золотые карманные часы, когда-то принадлежавшие эмигрировавшему в Европу великому князю. Они запоминали энергетический ритм владельца, его состояние и предупреждали о магическом воздействии. Прекрасная вещь. И совершенно новая начинка, от прежней работы в ней сохранились корпус, циферблат и громкая история.

Картье показал брошь-трансформер из старой коллекции для королевы Румынии. Она превращалась в подвеску, диадему и одновременно с этим служила щитом от направленного магического воздействия. Французская школа умела делать так, чтобы оружие выглядело готовым к балу. Правда, как по мне, высокого ювелирного искусства в этой броши было куда больше, чем артефакторики.

Потом Оболенский назвал Дом Фаберже.

Отец поднялся, взял футляр и вышел к комиссии. Я понёс папку с документацией.

Василий поставил «Полярную звезду» на чёрную подставку.

Под направленным белым светом старая трещина стала немного заметнее, и несколько членов комиссии сразу же посмотрели на неё. Один придворный эксперт наклонился к соседу и что-то шепнул.

— Эта брошь изготовлена мной десять лет назад в качестве эксперимента, — начал отец. — Её принцип действия напоминает компас и должен был указывать владельцу север. Но из-за ошибки в распределении нагрузки внутренняя пластина треснула. Работа была признана браком и убрана в семейный архив.

В зале стало тише.

Участники обычно начинали презентацию с достоинств. Отец же начал с признания собственной ошибки.

— Позднее мой сын попытался исправить механизм. Тогда ему было четырнадцать лет. После ремонта брошь проработала два часа и указывала на нашу буфетную…