Красный бриллиант (СИ), стр. 6

— Минуты три. Если очень хорошо знаком — две.

— А незнакомому?

— Он потратит несколько часов на изучение документов. Поэтому документы обычно крадут раньше ценностей.

Граф выпрямился.

— Общий распределитель убираем. Каждая линия получит отдельный канал до поста.

Начальник музейной технической службы, стоявший неподалёку, побледнел.

— Арсений Михайлович, но это задержит монтаж минимум на два дня!

— Значит, начнёте сегодня.

— Потребуется вскрыть часть пола…

— Переживёт. У нас здесь будет выставлено ценностей на годовой бюджет всех стран Африки вместе взятых! Мы не можем рисковать ни одной мелочью.

Он повернулся ко мне.

— Другие замечания будут?

— Будут.

Начальник технической службы обречённо вздохнул. Красный бриллиант ещё не появился во дворце, а его уже начинали ненавидеть совершенно посторонние люди…

Четвёртый контур пришлось прокладывать отдельно.

Он не заменял три ключа и не управлял замками. Даже после поворота всех трёх ключей витрина должна была проверить присутствие представителя Дома Фаберже, как я и настаивал днём ранее. Без него заслонки оставались неподвижными.

— Почему именно кровь? — спросил Веригин, наблюдая, как я размечаю внутреннюю линию.

— Потому что документ можно подделать, ключ — скопировать, а чиновника — убедить, что он подписывает совершенно другую бумагу.

— Кровь тоже можно получить без разрешения владельца.

— Поэтому контур не реагирует на кровь в пробирке. Ему нужен живой энергетический пульс и непосредственное прикосновение.

Слово «кровь» немного упрощало конструкцию. Контур считывал не клетки и не фамилию в паспорте, а принадлежность живого тела к роду и действующему семейному источнику.

Для меня это имело отдельный интерес.

Тело принадлежало Саше. Кровь — тоже. Я лишь проживал внутри и пользовался доставшимся наследством.

Семейный источник всё равно признавал меня. За годы после перерождения связь только укрепилась. Но всякий раз, создавая родовой контур, я невольно задавался вопросом, кого именно он увидит.

Я замкнул пробную линию и положил ладонь на контрольную пластину.

Золото вспыхнуло ровным светом. Контур признал кровь и связь. Разбираться в вопросах души он благоразумно отказался. У каждого инструмента имелся предел компетенции.

Следом пластину проверил отец. Потом я позвал Лену для контрольной проверки.

— Положи ладонь сюда.

— А она ничего не отрежет?

— Конечно, нет. В худшем случае защита не отключится. И это будет значить, что я где-то не доработал.

Лена с опаской коснулась пластины, но свет прошёл по линии и окрасился золотисто-красным. Её энергетический отклик немного отличался от нашего с отцом, но принадлежность к роду сомнений не вызывала.

— Поздравляю, — сказал я. — Всё работает.

— Прекрасно. Ещё вчера я отвечала за крышу свадебного павильона, сегодня стала живым ключом от императорской витрины… Карьера развивается стремительно.

— Жалованье не предусмотрено, — предупредил Вяземский.

Лена усмехнулась и взяла у Веригина проект нового регламента. Именно её назначили официальным представителем Дома при экспозиции. Мы с отцом в ближайшие две недели должны были заниматься конкурсом и текущими заказами, а сестра и без того вела договоры, страхование и переписку с музеем.

— Любое открытие витрины проводится в присутствии трёх держателей ключей и одного Фаберже, — сказала она. — При этом заранее уведомляют и меня, и Особую канцелярию. Маршрутные листы не пересылаются по общей почте. Список сотрудников закрытый.

— Это значительно усложнит плановые работы, — заметил Веригин.

— После установки камня плановых работ внутри витрины не будет.

— Осмотр креплений, проверка влажности, очистка стекла…

— Полагаю, этого не потребуется, — отрезал я.

Граф взглянул на меня поверх очков, но возражать не стал.

К полудню схему утвердили. Техническая служба получила новые чертежи и дополнительную работу, Веригин — исправленный регламент. Все остались довольны.

Кроме, пожалуй, технической службы.

Вечером мы с отцом вернулись к «Полярной звезде».

За день белое золото отлили в тонкое внутреннее кольцо. Василий подогнал его к старому серебряному корпусу, распределив нагрузку по восьми лучам. Трещина осталась на месте, но больше не работала на излом.

— Проверяем земной контур, — сказал отец.

Он замкнул первую линию. Центральный хрусталь засветился, верхний луч медленно повернулся и указал на север.

— Уже прогресс, — заметил я.

— Не торопись.

Василий включил глушащий купол. Стены мастерской накрыло слабой серой плёнкой. Земное поле исчезло, и брошь переключилась на солнечный ориентир. Луч дрогнул, сместился вправо, потом вернулся.

Мы добавили привязку к Полярной звезде.

Теперь внутри работали три источника. Один показывал север, второй — направление с отклонением в четыре градуса, третий поймал отражение чужого контура и уверенно указывал на окно.

Луч заметался между ними.

— Переключение по силе сигнала не годится, — сказал отец.

— Третий отклик ложный, но самый сильный.

— Значит, сила вообще не должна решать.

Василий взял карандаш и набросал три линии, сходящиеся на внутреннем кольце.

— Каждый источник даёт собственное направление. Механизм принимает показание, которое подтверждают два остальных.

— Большинство голосов?

— Именно.

— А если все три будут указывать на разное?

— Тогда брошь честно сообщит, что не знает дороги.

Я посмотрел на схему.

— Императорская комиссия может решить, что придворный артефакт обязан знать всё.

— Тогда им нужен не ювелир, а господь бог, — отозвался Василий. — И боюсь, у него уже есть постоянная работа.

Решение было простым и правильным. Я бы ещё долго пытался ранжировать отклики, выстраивать дополнительные фильтры и заставлять механизм выбрать направление любой ценой. Отец позволил вещи признать предел возможностей.

Похоже, придворный ювелир из него действительно получится куда лучше меня.

Потом мы добавили сравнительный узел. Сашины старые линии подошли для него почти без изменений: они и раньше искали самый сильный отклик, теперь же должны были сопоставлять три сигнала.

Через два часа брошь выдержала земные помехи, глушащий купол и закрытый металлический сейф. Под крышкой сейфа верхний луч остановился, хрусталь трижды мигнул и погас.

— Не знает дороги, — сказал я.

— Зато не врёт.

Отец записал результат в рабочий журнал.

Для одного дня этого было достаточно. Белое золото требовало окончательной посадки, прозрачная эмаль — обжига, а наши желудки — ужина. Последнее Марья Ивановна собиралась обеспечить лично и с недюжинным энтузиазмом.

После еды Василий ушёл к матери. Я поднялся в кабинет, закрыл дверь и достал папку с эскизами.

На первом листе был нарисован классический солитер — кольцо с одним камнем, традиционная форма для помолвки.

Овальный красный бриллиант поднимался над тонким ободом жёлтого золота. Шесть лапок удерживали камень, почти не закрывая грани. Свет проходил свободно, и красный цвет становился глубже и теплее.

Красиво.

И непрактично.

Такая высокая посадка будет постоянно цепляться за перчатки и одежду. Одного удара о дверную ручку хватит, чтобы Алла получила нервный припадок, а я — несколько часов неприятной работы. Кроме того, лапки оставляли слишком удобный доступ человеку с кусачками…

Я отложил эскиз.

Второй вариант получился современнее. Широкий обод, низкая посадка, золото частично закрывало камень с двух сторон. Надёжно, строго и совершенно не подходило «Принцу Уэльскому». Редчайший бриллиант выглядел так, словно мастер пытался спрятать его от владельца.

Третий эскиз был откровенно авангардным. Овал окружали чёрные бриллианты и два небольших рубина. Композиция получилась сильной, почти агрессивной.