Красный бриллиант (СИ), стр. 57

— Я рада, что он не поддался слабости и продолжил бороться, — сказала сестра. — Я всегда знала, что папа заслуживает высочайшего признания. И не простила бы себе, откажись он от конкурса из-за меня…

Я осторожно высвободил пальцы из её хватки и взял Лену под локоть.

— А я до сих пор не могу простить себе, что ты едва не погибла из-за моего самоцвета.

— Брось, Саша. Я просто оказалась удобной жертвой.

Я покачал головой.

— Не думаю. Сдаётся мне, они отлично знали, куда ударить, чтобы сделать мне больно. И я обещаю тебе, что отомщу за всё зло, что они причинили.

Перед встречей с журналистами нас проводили в соседнюю галерею. Лена увела мать отдыхать в компании статс-дам и фрейлин. Ковалёв задержался с Оболенским, остальные разошлись к столам с напитками.

Мы с Василием остались у окна.

Отец снял перчатку и коснулся нового знака. Проверил крепление, затем снова застегнул. Так ювелир осматривал готовую вещь, прежде чем поставить на неё именное клеймо.

— Тяжёлый, — сказал он.

— Граммов семьдесят.

— Я не о весе.

Мы помолчали.

За окном лежала Дворцовая площадь. Автомобили плыли вдоль фасада, у ворот собирались журналисты. Ещё год назад Дом Фаберже продавал картины со стен, чтобы заплатить работникам. Теперь государь доверил отцу императорскую коллекцию.

— Иногда мне казалось, что моё время прошло, — произнёс Василий. — Ты вернулся из Швейцарии, вытащил нас из долгов, снова заставил говорить о Фаберже… Потом появились новые заказы, производство, Поднебесная. А я только следил, чтобы ты случайно не разрушил дом на пути к своим амбициозным целям…

— Полезная работа, — отозвался я.

— Вот именно, Саша. Полезная. Но не главная.

Теперь я понял.

Отец не завидовал мне. По крайней мере, не так, как завидуют чужому успеху. Он боялся стать приложением к собственному сыну. Главой Дома, решения за которого принимает человек вдвое моложе.

Правда была ещё сложнее. Перед ним стоял не прежний Саша, а его предок в теле праправнука. Этого объяснения Василий не получил бы и не понял.

— Я вернул Дому движение, — сказал я. — Но конкурс выиграл ты. Я не смог бы выйти к комиссии вместо тебя. Не смог бы принять за тебя решение по «Мере». И не смог бы заставить государя доверять тебе.

— Без тебя этой работы всё равно бы не существовало.

— Без меня было бы труднее. Но сегодня победил ты.

Василий посмотрел на знак.

— Придворным мастером стал не тот, кто умеет сделать самую дорогую вещь, — продолжил я. — Им стал человек, которому можно доверить ответственность за неё и все остальные.

Отец усмехнулся.

— Говоришь так, словно пытаешься всеми силами откреститься от этой должности.

— Именно так. Мне больше по душе работа в мастерской. По крайней мере, пока что.

Он протянул руку. Я пожал её, но Василий вдруг притянул меня ближе и коротко обнял. Плечо отозвалось болью, но она беспокоила меня всё реже.

— Спасибо, сын, — тихо сказал он.

— Ты всё это заслужил, отец.

Он отступил и вдруг снова стал Василием Фридриховичем Фаберже, теперь уже придворным артефактором-ювелиром.

— Теперь работы у тебя станет вдвое больше, сын. Я ведь буду занят в Зимнем…

— Поэтому я уже придумал, куда потратить деньги от продажи красного бриллианта, — улыбнулся я.

— Я знаю. Лена показывала смету.

— И? Что скажешь?

— Она забыла включить расходы на отопление.

Аккредитованных журналистов собрали в одном из залов первого этажа. Перед нами стояло не меньше тридцати человек с блокнотами, камерами и микрофонами. В центре разместились Василий, я, Ковалёв и представитель императорского Двора.

Первые вопросы адресовали отцу.

Его спрашивали, ожидал ли он победы, как изменится работа Дома и что он думает об Орлове. Василий отвечал спокойно. Сказал, что «Мера» поступит в распоряжение хранителей, а сам он начнёт с проверки императорской коллекции.

— Считаете ли вы справедливой оценку работы Орлова? — спросил корреспондент столичной газеты.

— Да. Его ковчежец в третьем туре заслужил девяносто пять баллов.

— Даже после обвинений?

— Обвинения не относятся к качеству работы. Уголовным делом занимается Особая канцелярия, ремесленную работу оценивала комиссия.

Журналист посмотрел на меня, но следующий вопрос снова задал Василию. О придворном клейме, новых заказах, иностранных Домах. Отец держался хорошо. Только один раз потянулся поправить знак и вовремя остановился.

Наконец, поднялась молодая женщина из «Петербургского листка».

— Вопрос Александру Васильевичу. Что вы намерены делать с возвращённым красным бриллиантом? Оставите семейной реликвией или используете в новом изделии?

Зал затих.

Впрочем, этого вопроса я ждал и заранее подготовил ответ.

— Ни то ни другое, — ответил я. — Императорский Двор пожелал приобрести «Принца Уэльского» в государственный фонд. Камень уже передан в Бриллиантовый зал Зимнего дворца и вскоре станет частью государственной коллекции.

Затишье закончилось.

Журналисты заговорили одновременно. Кто-то спросил о цене. Другой — о подарке Сына Неба. Третий хотел знать, не опасаемся ли мы нового похищения.

Представитель Кабинета поднял руку, но тише не стало.

— По одному, господа, — попросил я.

— Не сочтёт ли Поднебесная продажу подарка оскорблением? — повторил первый корреспондент.

— Представителя Сына Неба уведомили заранее. Камень не уйдёт к частному коллекционеру и не покинет Россию. Он займёт почётное место в собрании союзного императорского Дома.

— Почему вы отказываетесь от уникального камня?

— Я считаю, что ценности подобного уровня должны принадлежать не одной семье, а целой стране.

В зале снова зашуршали блокноты.

— Часть полученных средств станет капиталом Фонда памяти Михайловской выставки, — продолжил я. — Фонд будет оплачивать лечение и реабилитацию раненых, помощь семьям погибших, образование их детей и юридическое сопровождение при получении выплат.

— Но Императорский Кабинет уже назначил компенсации, — заметил пожилой журналист.

— Назначил. Но лечение не заканчивается в день выплаты. Дети не вырастают за месяц. Фонд дополнит государственную помощь и будет работать столько, сколько потребуется.

— Вы считаете себя ответственным за трагедию?

— Ответственность несут люди, которые её устроили. Но камень принадлежит мне. Значит, я вправе сделать так, чтобы он, наконец, принёс пользу тем, кто пострадал из-за чужого желания им завладеть.

Кто-то начал хлопать, посыпались новые вопросы, но я дождался тишины.

— Оставшаяся часть средств будет направлена на создание училища артефакторов-ювелиров Дома Фаберже, — сказал я.

Прежде я и не думал, что тридцать журналистов могут поднять такой шум. У меня уже звенело в голове, а перед глазами рябило от бесконечных вспышек фотоаппаратов. Но нужно было продержаться до конца.

Теперь вопросы полетели о здании, преподавателях и наборе. Лена подготовила меня хорошо. На Морской откроются первые классы. Позднее училище получит отдельное помещение. Ученики будут изучать металлы, огранку, эмаль, механику, артефакторику и реставрацию. Лучшие получат стипендии.

— Принимать будут только детей мастеров? — спросили из второго ряда.

— Принимать будут всех способных. Происхождение нас не интересует.

— Даже простолюдинов?

— Хороший мастер может родиться в княжеском доме, в семье приказчика или над сапожной мастерской. Камню всё равно, кто держит резец. Нас должно интересовать мастерство, а не запись в метрической книге.

— Выпускники будут обязаны работать на Фаберже?

— Нет. Мы предложим места лучшим, но выбирать станут они.

— Зачем же готовить будущих конкурентов?

— Потому что в нашем ремесле конкуренция — это двигатель прогресса, господа.

На этот раз аплодировали почти все.