Полугород (ЛП), стр. 39

Я вскидываю бровь, мой рот полон соленого хрустящего рая.

— Я не знаю, что значит это выражение лица.

— Всё ты знаешь, — говорю я, хотя выходит что-то вроде «еы ы заешь».

— Не дико в этом смысле. Мне не нравится Эллиот. Никогда не нравился и никогда не понравится. Теперь, когда мы лучшие подруги, ты должна выкинуть эту извращенную мысль из головы.

Я хватаюсь за сердце в притворном ужасе.

— Извращенную?

— Да. Ты маленькая чудачка, я это вижу. — София закидывает несколько чипсов в рот. — У тебя есть все задатки сексуальной дегенератки. — Она начинает загибать свои длинные пальцы с красным лаком. — Ненависть к себе, красота, угрюмая избегающая энергия, травма, вероятно, от проблем и с мамочкой, и с папочкой… Я раскусила твой типаж, Аббот.

Я сухо сглатываю. Жир от чипсов, покрывающий мой язык, ощущается как скользкое масло. Я не рассказывала Софии о своих родителях. Я уж точно не рассказывала ей о тех вещах, которые хочу в постели и о которых никогда бы не попросила Джеймса. Я никогда не говорила об этом даже Пенни — еще до того, как начала встречаться с её братом.

София смотрит на меня с дьявольским восторгом.

— Я попала в самую точку, не так ли?

Я раздумываю, не отмахнуться ли мне от вопроса. Я хранила всё, что касалось моего отца, в секрете от друзей на случай, если кто-то в школе знал, что он эон, и мог связать меня с ним. Но София уже знает, кто я такая, так что…

— Мой отец был охотником, — говорю я ей. Я вспоминаю его фотографию с товарищами по команде в ротонде, табло, объявляющее о победе «Снайперов». — Он тоже был здесь в команде по лакроссу. И он умер, когда мне было десять.

Насыщенные карие глаза Софии тускнеют. На этот раз, когда «Бита и Кровь» забивают и вся толпа превращается в море ликующих голосов вокруг нас, она не вздрагивает.

— Это чертовски хреново.

— А потом моя мама направила свою душевную боль на то, чтобы сажать людей за решетку. Она была волонтером в совете в Лете, где мы выросли, пыталась улучшить район и всё такое. После смерти отца она пробивала себе путь наверх и в итоге баллотировалась на пост окружного прокурора. Шикарная новая работа означала шикарный новый город, поэтому она перевезла нас через холм в Геспериды, и теперь она, возможно, встречается с Каспаром Харлоком.

— Каспаром Харлоком? Тем парнем, который владеет всеми новостными сетями? Когда он на экране, мои родители швыряют пульт ему в лицо.

Я бы хотела швырять в него вещи в реальной жизни.

— Он финансирует предвыборную кампанию моей мамы на пост мэра. В которой сейчас помогает и моя сестра Нора, когда не руководит своей безумно успешной и пафосной некоммерческой организацией. Вся моя семья идеальна, как на стоковой фотографии. Её жена, мой парень…

— «Идеально» звучит как шифр для слова «на таблетках».

Я фыркаю.

— Они просто все такие… нормальные. И успешные. И счастливые.

София делает вид, что засыпает, а затем резко просыпается.

— Ужас. Судьба, которой я бы не пожелала даже самому гнусному из девиантов.

— Твоя очередь, — говорю я ей, теребя застежку медальона и стряхивая крошки с колготок. Мне немного неловко из-за того, что я так разоткровенничалась.

— Выросла в своего рода религиозном маленьком городке у моря. Молодые родители-хиппи были бунтарями и родили меня — о ужас — вне брака. Они не были похожи на родителей всех остальных, и это вдобавок к тому, что они были охотниками. Уверена, мне было за это немного стыдно… — София пожимает плечами, и её длинные волосы каскадом спадают с обнаженного плеча на спину. — Но они любят друг друга до тошноты. Вероятно, сильнее, чем меня. Мы пережили бурю, и люди смирились. Я проводила так много времени одна, потому что они всегда охотились вместе. Если у меня и есть травма, то это моя вина, а не их.

Я не настаиваю, потому что не хотела бы, чтобы она давила на мою слезливую историю, но мне любопытно. О какой травме она может говорить?

Очередной беспощадный захват на поле заставляет толпу вскочить на ноги прежде, чем София успевает сказать что-то еще. Я пытаюсь разглядеть, что происходит, но не могу разобрать, кто кого сбил. Множество клюшек для лакросса отброшены в сторону, и игроки обеих команд всё быстрее и быстрее спешат к месту потасовки. Я ищу крупную фигуру Эллиота и его волнистые волосы, но безуспешно.

— Что происходит? — спрашиваю я. Драка, что ли?

София ничего не отвечает, её глаза прикованы к полю внизу. Это должно было стать моим первым знаком. Заметка для себя: когда София беспокоится, тебе тоже стоит беспокоиться.

Вместо этого я не чувствую опасности, пока душераздирающий крик не прорезает ночь.

Затем всё происходит одновременно — кого-то двумя рядами ниже нас сбивают с ног, и их падение валит еще человек шесть. Чипсы и банки с газировкой взлетают в воздух, как конфетти из пушки. Мы с Софией обе инстинктивно пригибаемся, а на поле я слышу рев студентов и учителей, инструктирующих детей эвакуироваться и защищаться, но он заглушается хором стонов чего-то другого. Что бы это ни было, звучит так, будто их там сотни.

— Беги, — говорит мне София.

Дополнение к заметке для себя: когда София беспокоится, нужно валить отсюда к чертовой матери.

Когда я была молодой и чересчур рьяной маленькой охотницей — вероятно, просто в восторге от того, что у неустанной жестокости внутри меня есть не только имя, но и цель, и эта цель была связана с чем-то особенным, что я могла делать вместе с отцом, — он говорил мне снова и снова: «Ты должна знать, с чем сражаешься, чтобы победить». Профессор Донмер выразилась еще яснее: «Первый шаг в охоте — это исследование».

Как бы там ни было, у нас с Софией один и тот же инстинкт — мы срываемся на бешеной скорости. Не вниз к хаосу, чтобы помочь — если в чем я и не сомневаюсь относительно Эллиота, так это в том, что он умеет драться, — и не прочь спасти свои шкуры, а вверх по трибунам, чтобы лучше рассмотреть, что именно происходит. Но на поле внизу я вижу только зону боевых действий. Кровь, конечности, тела…

Сначала я думаю, что погибло по меньшей мере пятьдесят студентов. Я представляю, как Верховный Тан своими раздвоенными копытами раздавливает череп Эллиота, как леденец, и меня чуть не тошнит.

Иногда в разгар катастрофы смертные не могут воспринимать всё сразу. Невозможно видеть, слышать и говорить одновременно — в их организмах слишком много адреналина. У их тел остается место только для одной единственной цели: выжить. Но у охотников другая единственная цель: убить.

А это значит, что я воспринимаю всё и быстрее, и медленнее одновременно. Я чувствую запах богатого железом привкуса крови в ночном воздухе, смешивающийся с краской из баллончика на поле и булочками для хот-догов. Я слышу крики агонии, хрипы усилий при взмахах мечей, прерывистое дыхание Софии рядом со мной. И я ясно вижу поток трупов, несущихся к полю для лакросса с кладбища Харкера, которое находится всего в десяти ярдах.

Эти тела — не студенты. Это ожившие мертвецы, умирающие еще раз от рук опытных охотников Харкера. Я замечаю Эллиота, всаживающего свою клюшку для лакросса в безрукий труп до тех пор, пока тренер «Биты и Крови» не оттаскивает его и не помогает ему уйти с поля.

Но я изучала девиантов в течение четырех недель, да и всю жизнь до этого, и зомби — это не девианты. К нежити относятся только гули, призраки и врайты, как учил нас Донмер. Девианты рождаются в подземном мире, а не в могилах здесь, на земном плане.

— Я что-то пропустила? Разве зомби…

— Нет, — говорит София, читая мои мысли. — Это должно быть заклинание.

Точно. А значит, вместо того чтобы рубить гниющую плоть почетных студентов и штатных профессоров, похороненных в кампусе, нам с Софией нужно найти способ прекратить это заклинание. Должно быть, эта идея пришла нам одновременно, потому что мы обе бросаемся к кладбищу прежде, чем осознаем, что не сможем пробраться сквозь хаос на трибунах, не потеряв драгоценное время.