С чистого листа 2029 - 2 (СИ), стр. 41

Глава 17

17.

'Если б знать, как любить тебя,

Или петь, как лететь,

Был бы дальше и дальше наш чум,

Был бы выше наш дым.

Если б знать, как догнать тебя

И поймать на лету,

Был бы чище и лучше наш чум,

Был бы слаще наш дым.

Не ходи за морскими котиками,

Далеко заплывёшь,

Не гуляй в тундре под наркотиками,

Занесёт, потом фиг найдёшь…'

Наутилус Помпилиус

— Понедельник день тяжелый, — Галям обвел взглядом их комнату в общаге, которую они втроем делили с тремя такими командированными полицейскими из Карабаша, Алина жила отдельно, с женским персоналом, — соберитесь, в четверг крайний день оттрубим и сорвемся домой. А сейчас почапали в столовую…

Жека обвел взглядом тесную комнатушку с тремя двухярусными железными шконками, с досадой заметил, покосившись на застеленные кровати соседей, уже ушедших в столовую, что на настенном календаре двадцать шестое ноября уже перечеркнуто черным маркером: «Сколько говорить можно, с утра не зачеркивать — примета плохая. После отбоя надо, понабрали в полицию по объявлению…»

Вторую неделю в командировке — надоело уже всё, домой хочется. Как Жека и объяснял Насте — никакой опасности этот выезд не представлял: то рутинное дежурство в общаге для рабочих, то вывоз материальных ценностей, где им приходилось, отложив оружие — наравне с остальными заниматься погрузкой-разгрузкой. А вот то, что свозили они всё, в том числе и компьютерную технику по бомбоубежищам и подвалам — всё больше укрепляло в мысли, что мир на пороге чего-то такого, от чего придется прятаться сообразно рангам и заслугам: мелкие по щелям, крупные по норам…

Покинутый город производил гнетущее впечатление: ни выпавший снег, ни прошедшее время так и не помогли выветрить вездесущий запах гари. Покорёженные и сгоревшие остовы машин на дорогах тоже не убирали, лишь сдвинули в сторону, освободив проезд. В Челябинске очагами тлела жизнь: продолжали работать заводы и производства, которые нынешнее руководство сочло важными, работали команды по вывозу, подчищая остатки и пылесосом проходя по брошенным квартирам.

Нервозности добавляли учения, когда приходилось бросать все дела и мчаться в бомбоубежище, предварительно проконтролировав, что все рабочие и другой персонал отправились туда. Три раза за эти неполные две недели приходилось метаться как угорелым, что не добавляло популярности силовикам среди простых работяг. Звонившие Настя и Света рассказали, что и у них всё так же: школьники радуются внезапным учениям и эвакуации по подвалам, а простой народ уже откровенно раздражается…

Прошли в заводскую столовую, встали в очередь, Жека покосился на сидящих за столами дисциплинированных немцев, привезенных с семьями в прошлую пятницу: «Страданули фрицы, вон как сечку с салом сосредоточенно наворачивают, только ложки стучат…» Своё поначалу нелицеприятное мнение по поводу беженцев из Западной Европы Жека переменил: в субботу, когда снова завыла сирена, те дружно и строем, не прекословя — спустились в убежище и три часа просидели смирно. В отличие от своих, которые и зубоскалили, и откровенно саботировали это мероприятие, норовя загаситься на поверхности.

А как сказал озабоченный Галям, вернувшись от начальства после первой учебной тревоги, прошедшей их рук вон плохо:

— Вот что, мужики, от начальства втык я получил, теперь на совесть с этими учениями надо. Ебать будут всех, а нас — в первую очередь. Так что не церемонимся, сказано в укрытие — значит туда, не понимают — можно и в зубы…

Пока стояли в очереди, от немцев, заметив Жеку — подошел Антон, один из русских немцев, в девяностые с родителями уехавший из Казахстана в Германию и волею судьбы вернувшийся на историческую родину. Несмотря на то, что уехал он из страны совсем ребёнком — по-русски шпарил дай боже. Семья связи с Россией не теряла, даже какой-то легальный мелкий бизнес вели до начала войны, стыдливо названной СВО. А после введения санкций — продолжил полулегальные делишки в обход всех многочисленных ограничений, аукнувшихся тем, что в Западной Европе сейчас негры с мусульманами выясняли отношения, чей халифат халифатистей. Ну а простым белым людям оставалось либо быть бесправными жертвами этих разборок, либо лагеря беженцев в Восточной Европе, в лучшем случае.

Жека с ним сошелся сразу после приезда, сменяв его девятнадцатый айфон на одну из своих банок тушенки и десяток бульонных кубиков. Больше из жалости, чем из прагматизма пошел на эту сделку: айфон был кирпичом, с функцией фото и видеокамеры, да других приложений вроде калькулятора и прочих. Симка европейская хоть и стояла, но тамошних операторов сотовой связи давно или сожрали, или убили, предварительно надругавшись, невзирая на гендерную принадлежность. А Антон настолько потерянным и жалким выглядел, пытаясь за него что-то выручить, что Жека поддался несвойственной ему обычно жалости. Больше на обмен немцы ничего предложить не могли — приехали сюда как те латыши…

Ещё больше подкупило то, что Антон своих немецких соотечественников не бросал, помогая и опекая, пользуясь превосходным знанием русского языка. После сделки разговорились, Антон такого понарассказал про лагеря беженцев, что стало понятно, почему одних немцев к ним привезли, а не вместе с французами например. Так и говорил:

— Муслимов немногочисленных в Венгрии сразу по приезду все вместе втоптали в асфальт, потом отскребали. А через пару дней национальные и исторические обидки у всех всплыли, тоже дружно начали резаться. И пайка скудная, и работы никакой не было, так что в лучших европейских традициях резались заточками, прямо в концлагере. Так что если тут французов найдем — раненых не будет…

Лагерь для перемещенных лиц Антон без всякой толерантности так называл и Жека, после его рассказов — согласился с этим определением. В пятницу, едва встретили и определили иностранных рабочих (семьи их поселили отдельно, в ближайших городах) — Галям спустил директиву начальства:

— Не допускать конфликтов на национальной почве, короче, забот нам прибавится…

Но вопреки опасениям — конфликтов не случилось, по крайней мере таких, которых боялось начальства. Наши, поначалу встретившие немцев настороженно, пообщавшись и присмотревшись — начали подкармливать и помогать перенесшим различные мытарства. Единственный крупный конфликт случился в ночь с субботы на воскресенье, когда наши, несмотря на сухой закон, царивший на территории завода — напоили гостей.

Пришлось растаскивать перебравших рабочих, невзирая на национальность, определяя до утра охолонуться, под задорное хоровое пение из комнаты на верхнем этаже, с жутким акцентом:

'На горе стоял казак — он Богу молился.

За свободу, за народ низко поклонился.

Ой-ся, ты ой-ся, ты меня не бойся.

Я тебя не трону — ты не беспокойся…'

Вот и сейчас Антон подошел, с немецкой вежливостью церемонно поздоровался:

— Доброе утро, Женя, доброе утро, Галям, доброе утро, Кузьмич. Женя, нам сегодня вечером сигареты выдадут, я у некурящих заберу и рассчитаюсь за кубики «Магги»…

— Забей, — Жека отмахнулся, выудил из кармана пачку в десять кубиков, два забрал себе, оставшиеся восемь буквально всунул в руку Антону, — на вот, держи. В четверг, перед отъездом, всё что останется отдадим, подойди только, не теряйся. Ну чо встал, хорош со своими благодарностями, иди хавай, вон твои — как птенцы голодные глазами лупают…