Пепел и знамёна (СИ), стр. 33

— Стоит, — отвечал Тимофей.

— Щеглов?

— Плечо пробито, кость цела.

— Бессонов?

— Ругается.

— Горбунов?

— Котёл нашёл.

Пока эти люди существовали, мир не распадался полностью.

На третью ночь боль изменилась. Она ушла из кожи глубже, в кость, и стала пульсирующей. Михаилу казалось, что внутри голени кто-то двигает обломки. Он кричал, требовал ослабить шины и пытался сорвать повязку.

Тимофей навалился сверху.

— Не трогай!

— Давит!

Руднев пришёл сонный, осмотрел пальцы и ослабил один виток.

— Отёк. Не чудо.

— Там шевелится.

— Кость не умеет шевелиться сама.

— Моя умеет.

Лекарь дал средство с опием. Михаил провалился в тяжёлый сон, но боль продолжала существовать отдельно.

Утром температура снизилась.

Руднев измерял её рукой и по состоянию, не имея привычного Михаилу электронного термометра. Лицо лекаря впервые выразило удивление.

— На второй-третий день должно стать хуже.

— Значит, будет завтра.

— Не приглашай.

Рана очищалась быстрее ожидаемого. Отделяемое оставалось, однако признаки гнилостного заражения не появлялись. Края начали покрываться здоровой тканью. Алексей Матвеевич ежедневно искал запах, изменение цвета, холод стопы и распространение воспаления.

— Если увидите, будете резать? — спросил Тимофей.

— Да.

— А он позволит?

— Тогда его согласие перестанет иметь значение.

Михаил слышал и не возражал. Их договор был именно таким: ограниченный шанс, а не обещание сохранить ногу ценой жизни.

На пятые сутки он съел столько каши, сколько полагалось троим. Горбунов ругался, но приносил добавку.

— Артель разоришь.

— Запиши долг.

— До конца службы не выплатишь.

— Двадцать два года осталось.

Слова прозвучали почти оптимистично. Чтобы задолжать кашу на двадцать два года, требовалось выжить.

Бессонов пришёл с рукой на перевязи. Плечо у него не было ранено; он получил ушиб и использовал полотно, чтобы не назначили на тяжёлую работу.

Руднев снял повязь и выгнал его из лазарета.

— Мошенник.

— Берегусь для государя.

— Государь переживёт без твоего плеча.

Перед уходом Бессонов наклонился к Михаилу.

— Полк говорит, ты ногу отстоял.

— Пока только лежу.

— Это тоже служба. Не всякий выдержит.

Он оставил кусок сала. Симбионт принял жир так жадно, что Михаила затошнило от собственной животности.

К концу недели Руднев перестал ежедневно готовиться к ампутации. Инструменты всё ещё лежали рядом, однако вопрос переместился от «когда резать» к «как удержать кости». Голень оставалась нестабильной, рана закрывалась вокруг сложного перелома.

— Слишком быстро, — сказал лекарь.

— Уже слышал.

— Мягкие ткани затягиваются прежде, чем я уверен в положении отломков. Если закроются криво, придётся снова открывать.

— Откройте сейчас.

— Ты предлагаешь мне повторить то, что едва пережил?

— Предлагаю не оставить хуже.

Руднев ощупал ногу. Михаил потерял сознание от боли прежде, чем осмотр закончился.

Лекарь решил не вмешиваться. Кости сопоставили настолько хорошо, насколько позволяли условия, а новое разрушение тканей увеличивало риск. Ногу закрепили в более жёстких лубках, стопу удерживали прямо.

Через десять дней лазарет начал двигаться в тыл. Михаила уложили на сани. Каждый ухаб отдавался в голени взрывом, холод проходил через солому. Тимофея полк не мог оставить при нём постоянно.

— Тебя вызывают, — сказал Михаил.

— Договорился с Горбуновым.

— Роте люди нужны.

— Тебе тоже.

— Я не рота.

Тимофей затянул ремень на санях.

— Пока тебя одного тяжелее кормить.

Они ехали вместе ещё четыре дня. Затем пришёл приказ здоровым нижним чинам возвращаться к полку. Тимофей сопротивлялся, но Руднев подтвердил: при раненом останутся служители, а его товарищ обязан идти.

Перед расставанием Михаил отдал ему записи.

— Сохрани.

— Почему?

— Если умру, отправь кому-нибудь.

— Кому?

Вопрос снова не имел ответа.

— Рудневу.

— Он рядом.

— Тогда прочитай сам и сожги.

Тимофей спрятал листы.

— Не умрёшь. Я Мариле написал, что у меня друг бессмертный.

Михаил похолодел.

— Что?

Тимофей улыбнулся впервые за неделю.

— Шучу. Написал, что жив.

— Дурак.

— Вот это ей не переводи.

После его ухода время потеряло связь с полком. Госпитальная команда двигалась от одного помещения к другому. Михаил лежал в церковном доме, амбаре, усадьбе и казарме, не зная названий. Руднев следовал с ранеными лишь часть пути, затем вернулся к действующей армии. Вместо него перевязки делал молодой подлекарь.

Тот впервые увидел рану на двенадцатые сутки.

— Когда раздробило?

Михаил назвал дату.

— Не может быть.

— Почему?

— Выглядит на месяц.

— Хорошо лечили.

Подлекарь осмотрел записи Руднева и покачал головой.

— Кость всё равно кривая.

Стопа была слегка развёрнута, голень казалась короче. Быстрое заживление спасало жизнь, но фиксировало несовершенный результат. Симбионт сначала закрывал опасность, не заботясь о походке.

На третьей неделе Михаил попытался сесть без помощи. Мир потемнел, сердце забилось редко и тяжело. Тело потеряло кровь, мышцы уменьшились, лицо осунулось. Даже необычная регенерация не создавала вещество из воздуха.

Он начал считать пищу.

В госпитале выдавали хлеб, кашу, иногда бульон. Михаил выпрашивал молоко, яйца и рыбу, менял часть денег на сало. Другие раненые считали его обжорой. Один обвинил в краже общей порции.

— Пусть обыщут, — сказал Михаил.

Хлеб нашли под подстилкой обвинителя. Тот прятал его на вечер и решил заранее отвести подозрение.

Михаил не потребовал наказания.

— Ему тоже не хватает.

— Всем не хватает, — ответил служитель.

— Поэтому делить надо честно.

Эта фраза сделала его старшим без назначения. Лежачие начали просить Михаила следить за раздачей. Он не мог ходить, зато видел котёл и запоминал порции. Попытка спрятаться возле кухни пережила даже раздробленную ногу.

Через месяц рана почти закрылась.

Оставался глубокий участок, из которого выходила жидкость. Подлекарь однажды извлёк маленький костный осколок. После этого отверстие затянулось за несколько дней.

— Колдовство, — сказал сосед.

— Хорошая кровь, — ответил Михаил.

— У тебя её почти не осталось.

Это было верно. Кожа побледнела, мышцы на руках уменьшились. Симбионт забирал всё в повреждённую конечность, отодвигая рост и прочие изменения. Либидо, которое и прежде почти отсутствовало, исчезло полностью даже как вопрос.

К марту разрешили вставать на костыли.

Первый раз закончился падением. Правая нога не доставала до пола так, как левая; опираться было больно, таз перекосился. Михаил поднялся снова.

— Не спеши, — сказал служитель.

— Двадцать два года.

— Что?

— Служить осталось.

Он сделал три шага.

К концу комнаты добрался через неделю. За это время ладони покрылись мозолями от костылей, спина начала болеть, левое колено приняло лишнюю нагрузку. Нога сохранялась, но её цена только становилась понятной.

Руднев вернулся в апреле.

Алексей Матвеевич выглядел старше на несколько лет. Кампания продолжалась, лазареты двигались, раненые не кончались. Он вошёл, увидел Михаила на костылях и остановился.

— Встал.

— Пытаюсь.

Лекарь заставил лечь, долго осматривал голень и сравнивал с собственными записями.

— Костная мозоль огромная. Ось нарушена. Укорочение, разворот стопы. В строю не сможешь.

— При обозе.

— Возможно, инвалидная команда.

— Нет.

— Ты опять споришь с тем, чего не понимаешь.

— Если уйду из полка, кто будет следить?

— За чем?

Михаил коснулся ноги.

— За этим.

Руднев понял.

— Я не могу держать тебя при части ради любопытства.